Уже полтора года Кремль занимает выжидательную позицию в отношении Дональда Трампа. Критикуя действия США — и в Украине, и в Иране, и в Венесуэле, — российские официальные лица и пропаганда стараются не задевать Трампа лично. Так Москва оставляет себе пространство для возможной сделки с ним по Украине и для более широких договоренностей: по безопасности, глобальной повестке и экономическим вопросам. Шансы на подобные соглашения в Кремле оценивают как довольно скромные, но они все же не равны нулю.
В российском дискурсе Трамп существует одновременно в двух образах: как наиболее последовательный сторонник многополярности и как, по словам пресс-секретаря российского президента Дмитрия Пескова, мировой лидер, чьи «методы не совсем корреспондируются с нашими подходами о многополярном мире». Западные аналитики тоже не могут прийти к единому мнению: одни считают Трампа подарком для внешней политики Путина, другие — причиной ее стратегического паралича.
Почему возникают столь полярные оценки — не только у внешних наблюдателей, но и у российских официальных лиц и внешнеполитического сообщества? Можно ли уже сейчас однозначно сказать, выгоден Трамп Москве или, наоборот, мешает ей?
Декларативная многополярность
Официальная российская декларативная многополярность строится вокруг институционального подхода. Москва заявляет, что новый миропорядок должен формироваться на основе консенсуса ключевых незападных организаций — БРИКС, ШОС и отчасти ООН. Как один из лидеров «мирового большинства» Россия подчеркивает исключительно добровольный и взаимовыгодный процесс формирования нового, «правильного» миропорядка.
«Мирный характер» российской политики многополярности любят акцентировать не только эксперты, наполняющие официальные концепции смыслами, но и высокопоставленные чиновники. Они открыто противопоставляют «миролюбивую» внешнеполитическую линию Москвы агрессивной политике США и все чаще — Европейского союза. Проблема, однако, в том, что никакой «миролюбивой» внешней политики у России нет. Самый очевидный пример — полномасштабная война в Украине, ставшая продолжением одностороннего вмешательства во внутренние дела этой страны в 2014 году, аннексии Крыма и развязывания боевых действий на востоке Украины. Российское участие в сирийской гражданской войне, как и участие в ряде конфликтов в Африке, тоже не имело институционального одобрения: ни БРИКС, ни ШОС, ни тем более ООН не давали России права на интервенцию, а тем более на оккупацию. Более того, на практике эти организации и объединения не поддержали Россию ни юридически, ни открыто политически.
«Мировое большинство» в лучшем случае сохраняет нейтралитет по отношению к самым важным российским внешнеполитическим кампаниям. Даже ближайшие союзники Москвы не согласились юридически поддержать ее действия и признать какие-либо из российских завоеваний. Даже ультралояльный Кремлю Александр Лукашенко не признает Крым российской территорией, несмотря на то что Беларусь и Россия формально являются «Союзным государством».
Не менее показательным выглядит разрыв между российской риторикой и реальностью внутри объединений, которые Россия считает ключевыми для строительства многополярного мира. БРИКС с 2009 года обсуждает создание стабильной и инклюзивной финансовой архитектуры. В 2014 году в качестве альтернативы МВФ и Всемирному банку был запущен Новый банк развития. Однако уже в 2022 году банк приостановил финансирование новых проектов в России. Поэтому, когда российский премьер-министр говорит о накопленных инвестициях в $ 40 млрд (из которых лишь $ 4 млрд связаны с Россией), он сознательно умалчивает о том, что все российские проекты банка относятся к соглашениям, заключенным до начала полномасштабной войны.
С 2022 года Россия прилагает огромные усилия, чтобы продвинуть целый набор финансовых инструментов, способных почти полностью заменить западную финансовую инфраструктуру. Западные санкции, безусловно, активно подталкивают этот процесс. Однако российские флагманские инициативы — BRICS Cross-Border Payment Initiative (BCBPI), BRICS Bridge и BRICS Clear, — которые, казалось бы, полностью вписываются в логику российского декларативного дискурса о многополярности и на словах поддерживаются другими странами БРИКС, сталкиваются с серьезными препятствиями.
Ключевые партнеры России по объединению отказываются всерьез обсуждать эти проекты — во многом из-за риска попасть под дополнительные западные санкции. Впрочем, даже без санкционного фактора успех подобных инициатив далеко не гарантирован. Между отдельными странами БРИКС существуют серьезные противоречия, и члены организации предпочитают избегать жестких обязательств: они готовы поддерживать лишь то, что выгодно «здесь и сейчас».
За все годы работы БРИКС Россия не достигла ни одного значимого успеха, который пережил бы 2022 год. Ей не удается заручиться прямой поддержкой и солидарностью «мирового большинства» по ключевому для нее вопросу — войне в Украине. Следовательно, либо российская многополярность в том виде, в каком ею оперирует руководство страны, не соответствует своей «декларативной форме», либо институциональный путь к многополярности попросту не работает.
Не будет преувеличением сказать, что ключевые для Москвы международные организации и институты, вопреки амбициозным заявлениям, остаются клубами по интересам без реальных обязательств. Это делает задачу построения многополярного мира на основе консенсуса «мирового большинства» просто невыполнимой.
Многополярность на практике
Куда более важным оказывается российский подход к изменению международного порядка на практике. Москва не просит разрешения и не ищет согласования своих действий ни у одной из держав «мирового большинства». Политика России, как любят подчеркивать в Кремле, полностью «суверенна». Радикальные шаги предпринимаются исключительно исходя из открывающихся возможностей, а попытки «легализовать» их и, когда получается, заручиться одобрением партнеров по БРИКС или ШОС следуют лишь постфактум.
Российская политика после 2014 года и особенно после 2022-го отличается последовательной гибкостью. Никакие квазисоюзнические отношения не удерживают Москву от отказа в поддержке даже близким партнерам — как это произошло с Ираном и отчасти с Венесуэлой. Кремль оперативно меняет курс и выстраивает отношения с победившими акторами, даже если еще недавно они считались однозначными противниками, — как в случае с Сирией. Он готов даже идти на конфликт с собственными союзниками, когда того требует текущая повестка, — как это было с Арменией.
«Практическая» версия российской многополярности прежде всего ценит гибкость и способность адаптироваться к постоянно меняющимся обстоятельствам. Именно этот подход лучше всего описывает внешнюю политику России 2020-х гг. Он опирается на представление о нынешнем мировом порядке как о фазе глобального хаоса.
С точки зрения Кремля и его стратегов, в этой фазе западные институты, доминировавшие последние десятилетия, еще не разрушены полностью. Их распад якобы неизбежен, однако период полураспада может растянуться надолго. Пока этот процесс идет, России, по их мнению, нет смысла пытаться «строить новый мир» по образу и подобию западных институтов. Ей нужно пережить хаос, добиться максимальных успехов и не растратить ресурсы на проекты сомнительной ценности (как в свое время сделал Советский Союз, после чего успешно распался).
«Хороший Трамп»
Самым очевидным и первым аргументом в пользу того, что Дональд Трамп полезен для российского видения многополярности, служат его действия по последовательному ослаблению евроатлантического партнерства. Постоянные тарифные войны против ЕС, периодические угрозы вывода американских войск из Европы и в целом стратегического ухода США из региона — все это работает на разрушение сложившегося порядка. Даже угрозы в адрес Гренландии, насколько бы нереалистичными они ни были, ускоряют размывание статус-кво.
Тот ущерб, который Трамп уже нанес трансатлантическому единству, сам по себе достоин откровенной благодарности со стороны Москвы. Евросоюз без США в Кремле воспринимается как куда менее серьезный потенциальный противник — в том числе из-за очевидных сложностей с выработкой в ЕС единой политики в отношении России и Украины. Особенно заметно это становится в долгосрочной перспективе, если учитывать вероятность прихода к власти в некоторых странах ЕС более правых сил, склонных к компромиссу с Москвой в ущерб интересам Киева.
Российские официальные лица довольно прямо и регулярно говорят о том, что Трамп создает для России множество возможностей. Как отмечал один из высокопоставленных дипломатов, «геополитическая конфигурация Евроатлантики начинает напоминать слоеный пирог, что открывает возможности для нашей политики на западноевропейском направлении».
Второй важный аргумент заключается в том, что администрация Трампа напрямую признает окончание «униполярного момента» и, более того, прямо называет Россию одним из важнейших полюсов многополярного мира. Как заявил Марко Рубио, «ненормально, когда в мире просто есть одна (…) держава. Это была не норма, а аномалия. Она стала продуктом окончания холодной войны, но рано или поздно мир должен был вернуться к многополярности — к наличию нескольких великих держав в разных частях планеты. Сейчас мы сталкиваемся именно с этим: с Китаем и в определенной степени с Россией (…)».
Впрочем, такая декларация хоть и важна, но требует подкрепляющих действий: Кремль, безусловно, ожидает поступательной положительной динамики в рамках этого подхода, а данных, чтобы полностью поверить словам Рубио, все еще мало. Тем не менее подобная риторика официальных лиц США — уже сама по себе революция. Подобного невозможно было представить при любой другой администрации в Вашингтоне.
В-третьих, принцип «Америка прежде всего» и его проявления — потеря интереса США к целому ряду регионов мира, отказ от инструментов мягкой силы и, в первую очередь, упразднение USAID — открыли существенные возможности для экспансии России и Китая. Когда Вашингтон перестал финансировать ряд африканских стран, на его место быстро пришел Китай. Пекин начал предоставлять часть той финансовой помощи, которая прежде шла из США, и параллельно скупать организации гражданского общества, ранее ориентированные на США. В схожем ключе утрата американской поддержки существенно снизила активность центральноазиатских НКО и их способность оказывать давление на правительства стран региона в защиту демократических принципов. На этом фоне Москве удалось эффективнее продвигать собственные интересы. В частности, была упрощена процедура депортации российских антивоенных активистов и граждан, бежавших в Центральную Азию от мобилизации.
В-четвертых, и Дональд Трамп, и Дж. Д. Вэнс, и другие представители американской администрации активно поддерживают те же политические силы в ЕС, на которые делает ставку Россия. Если для Москвы открытая поддержка Марин Ле Пен и «Альтернативы для Германии», а также уже проигравшего Виктора Орбана проблематична и приходится действовать менее прямыми методами, то Трамп и Вэнс делают это напрямую. Безусловно, остается открытым вопрос, способствует ли поддержка Трампа росту рейтингов АдГ и других правых партий. Однако сам факт полного единения Москвы и Вашингтона по этому вопросу не может не радовать Кремль. Для него приход к власти правых и крайне правых партий — это путь к окончанию правления «либеральных элит». Именно последние, по мнению Москвы, препятствуют достижению мира в Украине, нормализации отношений с Москвой и возвращению поставок российского газа на европейский рынок. И администрация Путина, и администрация Трампа поддерживают Европу множества отдельных, суверенных государств в противовес единой Европе с сильным и эффективным центром принятия решений, который мог бы выступать более активным игроком на международной арене.
Последнее, что можно лишь условно отнести к «плюсам» президентства Трампа для Москвы, — это его позиция по Украине. Кремль, разумеется, хотел бы, чтобы американский президент надавил на Киев и заставил его принять российские условия, признав законной оккупацию части украинских территорий. Нормализация на условиях Москвы открыла бы путь и к последующему снятию санкций. До сих пор Трамп либо не захотел, либо не сумел реализовать этот сценарий. Вместе с тем при его администрации США не нарастили поддержку Украины ни в финансовой, ни в военной сферах. Сохраняется стратегическая неопределенность как в отношении текущей помощи, так и в вопросах долгосрочности и своевременности поставок вооружений в ЕС, которые впоследствии направляются на Украину.
Российская позиция по войне, по крайней мере в том виде, как ее формулирует Владимир Путин, сводится к простому тезису: Россия неизбежно установит контроль над всей территорией Донецкой области, после чего станет возможным диалог о прекращении боевых действий. И до сих пор именно Трамп воспринимается в Москве как наиболее подходящий кандидат на роль посредника, способного помочь заключить сделку, которая удовлетворит хотя бы минимальные запросы Кремля.
Готовность Трампа обсуждать Украину без участия самой Украины и Европейского союза идеально вписывается в российскую картину многополярного мира — мира, в котором великие державы имеют право решать судьбы «маленьких» государств.
«Плохой Трамп»
Россия, которая до прихода Трампа с удовольствием нарушала правила (и в Украине, и в других регионах мира), опираясь на свои сильные стороны, скорее всего, не ожидала, что американский президент будет делать примерно то же самое, только опираясь на куда более значительные ресурсы. С одной стороны, Москве выгодно, что Трамп по кирпичику разбирает мировой порядок, который США поддерживали десятилетиями. С другой — Трамп регулярно ставит Кремль перед фактом своих решений, которые напрямую затрагивают российские интересы, будь то в Венесуэле или в Иране.
Важно, однако, что Москва — пусть и без энтузиазма — адаптируется к новой реальности. Почти в каждом случае она корректирует свой подход таким образом, чтобы внешнеполитические авантюры Трампа не воспринимались как ее собственные поражения. Венесуэла еще до захвата Мадуро утратила приоритетный статус для Москвы вследствие переориентации практически всех ресурсов на украинское направление. В случае с Ираном Россию спасло то, что Трамп не сумел свергнуть правящий режим, благодаря чему Москва сохранила свое влияние в регионе. Более того, хаотичные действия Вашингтона вокруг Ирана уже четвертый месяц приносят России дополнительные нефтегазовые доходы, которые в нынешних условиях имеют критическое значение для бюджета.
При этом Трамп по-прежнему не воспринимает Россию как полностью равного себе актора и почти нигде не считается с ее интересами (в их путинской интерпретации) — за исключением Украины, и то лишь на уровне риторики и с существенными оговорками. Он отказывается от российских предложений посредничества по Ирану и активно разворачивает «дипломатическую экспансию» на Кавказе, в Центральной Азии и даже в Беларуси. Впрочем, эта активность, несмотря на широкое медийное освещение, пока не приводит к радикальным изменениям в соотношении сил. А испорченные отношения Москвы с Ереваном и Баку — скорее результат российской политики, а не присутствия США или ЕС в регионе.
В Москве уже не раз наблюдали, как слова, предложения и даже договоренности Дональда Трампа могут быть пересмотрены до полной противоположности. Это делает любую повестку стратегического диалога максимально непредсказуемой. Срыв договоренностей Вашингтона с Ираном служит тому наглядным подтверждением. Поэтому ни о каких устойчивых институциональных соглашениях с Трампом не может быть и речи. Москва вынуждена опираться исключительно на ситуативные решения и сохранять максимальную гибкость, чтобы добиться благоприятного исхода.
В целом, несмотря на все оговорки, Трамп остается главным разрушителем старого мирового порядка. И пока нет оснований полагать, что ближайшие два года пройдут иначе. Торговые войны против ЕС продолжат подрывать евроатлантическое единство. Не исключено снижение качества американского военного присутствия в Европе, а также появление все новых очагов напряженности по всему миру.
Ключевое значение будет иметь итоговая позиция по Украине. Если Трамп сместится в сторону более открытой поддержки Киева и попытается усилить давление на Россию через новые санкции, это, безусловно, снизит все положительные для Москвы эффекты его президентства. Однако в Кремле исходят из того, что Трамп «развязал» уже достаточно глобальных конфликтов, а внутренняя политика США складывается явно не в его пользу. Это делает существенный сдвиг в сторону поддержки Украины и прямой эскалации с Россией менее вероятным. Значительные ресурсы и возможности Вашингтона тоже имеют свои пределы.
Признавая, что униполярный мир закончился, администрация Трампа при этом продолжает пытаться навязывать свою волю другим странам. Не имея достаточных ресурсов и внутренней поддержки, Вашингтон вряд ли сможет успешно разрешить все противоречия, накопившиеся как до Трампа, так и уже при нем. В таких условиях минусы президентства Трампа для Москвы, скорее всего, не перевесят его очевидные плюсы.
