В январе 2026 года американские силы провели операцию по захвату и вывозу Николаса Мадуро из Венесуэлы. Для России это событие значило куда больше, чем просто потерю дружественного лидера. За считаные часы «специальная военная операция» Вашингтона в Каракасе продемонстрировала реальные пределы российского влияния в регионе.
Несмотря на два десятилетия активного военно-технического сотрудничества и миллиарды долларов, вложенные в отношения с венесуэльским режимом, Москва не смогла повлиять на развитие событий. Россия оказалась слишком далеко — как в географическом, так и в политическом смысле.
Российские активы до 2022 года
К началу полномасштабной войны против Украины Москва обладала в Латинской Америке относительно небольшой, но тщательно выстроенной и политически заметной инфраструктурой влияния. Хотя по экономическому весу она заметно уступала США, Китаю и Европе, у России имелись свои преимущества: устойчивые отношения с ключевыми политическими союзниками (прежде всего с Кубой, Никарагуа и Венесуэлой); прагматические связи с Бразилией, Мексикой и другими крупными государствами; опыт военно-технического сотрудничества; а также умение эффективно использовать антиамериканскую повестку без необходимости содержать дорогостоящую систему союзов советского образца.
Венесуэла оставалась главным российским активом в регионе. Основы особых отношений заложил еще Уго Чавес, который после прихода к власти в 1999 году стремился снизить зависимость страны от США и диверсифицировать внешние связи. Для Кремля Чавес был практически идеальным партнером: он располагал значительными нефтяными доходами, закупал российское вооружение и публично поддерживал концепцию многополярного мира в ее кремлевской интерпретации. Конфликт Чавеса с Вашингтоном позволял России представлять свое возвращение в Латинскую Америку как симметричный ответ на американскую политику в постсоветском пространстве.
Масштабы военно-технического сотрудничества впечатляли. По открытым данным, в 2005—2016 гг. Россия и Венесуэла заключили более 40 контрактов на поставки вооружений общей стоимостью около $ 11,5 млрд. На российскую технику приходилось свыше 70% венесуэльского импорта вооружений в 2001—2018 гг. Каракас закупил истребители Су-30МКВ, вертолеты Ми-17 и Ми-35, танки Т-72, реактивные системы залпового огня, автоматы Калашникова, а также системы С-300ВМ и «Бук-М2».
Россия предоставляла Венесуэле кредиты, осуществляла обслуживание поставленной техники, готовила военных специалистов, а также несколько раз направляла в страну стратегическую авиацию и корабли Военно-морского флота. Военная ценность таких маневров была ограниченной, зато символическое значение — огромным. Венесуэла стала ярким примером российской политики символической взаимности: если США действуют в зоне российских интересов, Москва будет демонстративно появляться в «американском заднем дворе».
Впрочем, за эффектной геополитической картинкой скрывалась куда менее впечатляющая реальность. Сотрудничество сопровождалось постоянными сбоями, непрозрачностью и коррупционными скандалами. Особенно показательна история завода по производству автоматов Калашникова и боеприпасов: соглашения подписали еще при Чавесе, но проект растянулся почти на два десятилетия, сроки постоянно переносились, а деньги исчезали. В итоге история этого завода стала почти карикатурной иллюстрацией российско-венесуэльского сотрудничества: проект, который должен был символизировать стратегический союз двух стран, на практике превратился в инструмент коррупционного извлечения ренты.
Вторым столпом отношений была нефть. «Роснефть» и другие российские компании участвовали в совместных проектах с венесуэльской нефтегазовой госкорпорацией PDVSA и предоставляли режиму Мадуро авансовое финансирование под будущие поставки нефти. По мере ухудшения состояния венесуэльской экономики российская вовлеченность все больше приобретала оборонительный характер: вместо расширения бизнеса речь шла преимущественно о защите уже сделанных инвестиций и попытках вернуть долги. Перспективы возврата этих средств после изъятия российских активов в 2026 году, о котором объявил Марко Рубио, выглядят крайне сомнительными.
Российско-венесуэльские экономические связи никогда не соответствовали уровню громкой геополитической риторики. За пределами военной и энергетической сфер торговля оставалась скромной, а отношения — крайне асимметричными. Однако денежная составляющая этих отношений никогда не была для Москвы определяющей.
После смерти Уго Чавеса Россия стала одним из главных международных защитников Николаса Мадуро. Особенно ярко эта роль проявилась в 2019 году, когда Хуан Гуайдо провозгласил себя временным президентом и был признан США и десятками других стран. Москва настаивала на легитимности Мадуро и превратила венесуэльский кризис в очередной эпизод глобального противостояния с Вашингтоном.
Россия активно использовала статус постоянного члена Совета Безопасности ООН для дипломатической защиты Каракаса. В феврале 2019 года Москва наложила вето на американский проект резолюции по Венесуэле и внесла собственный альтернативный вариант. Параллельно в страну прибыли российские военные самолеты и специалисты. Кроме того, активно циркулировали слухи насчет возможного присутствия в стране связанных с Россией частных военных компаний. Большая часть этих сообщений так и не получила убедительных подтверждений, однако сама атмосфера неопределенности работала в пользу Москвы. Россия последовательно создавала впечатление, что цена любого внешнего вмешательства может оказаться значительно выше, чем кажется на первый взгляд.
После того как Мадуро пережил кризис 2019 года, российская поддержка стала важной частью нарратива об устойчивости чавистского режима. Каракас мог демонстрировать, что не находится в международной изоляции, а Москва получала надежного союзника и партнера, готового поддерживать российскую интерпретацию большинства крупных международных конфликтов.
Таким образом, до февраля 2022 года Россия действовала в Латинской Америке по двум параллельным трекам. С крупными государствами региона она вела торговлю, взаимодействовала в рамках БРИКС и поддерживала стандартные дипломатические отношения. С левыми антиамериканскими режимами — и прежде всего с Венесуэлой — Москва выстраивала гораздо более тесное политическое партнерство. Именно вторая линия создавала иллюзию российского влияния в регионе.
Венесуэла как инструмент против изоляции
После начала полномасштабного вторжения в Украину цели российской политики в Латинской Америке заметно изменились. Она стала менее экспансионистской и более оборонительной. Кремлю требовалось продемонстрировать, что международная изоляция России носит ограниченный характер и касается в первую очередь США, ЕС и их ближайших союзников.
Венесуэла немедленно поддержала российскую трактовку причин войны. Уже 25 февраля 2022 года Каракас возложил ответственность за конфликт на США и НАТО. Одновременно венесуэльские власти использовали события в Украине для подтверждения собственной картины мира: санкции против России были представлены как продолжение той же политики давления, которой ранее подвергалась сама Венесуэла.
Однако одной поддержки Венесуэлы, Кубы и Никарагуа было недостаточно. Поэтому основное внимание Москва сосредоточила на крупных государствах региона, которые не одобряли российскую агрессию, но и не хотели присоединяться к западным санкциям. Эта стратегия оказалась относительно успешной: Бразилия, Мексика, Аргентина, Колумбия и другие государства сохранили дипломатические и торговые отношения с Москвой. Более того, латиноамериканские правительства отказались передавать Украине оружие российского и советского производства. Ярким примером стала ситуация с Эквадором. После обнародования планов передать старое российское вооружение Вашингтону (который, в свою очередь, мог бы затем отправить его Украине) Москва применила тактику экономического и политического давления, запретив импорт эквадорских бананов — одного из ключевых товаров экспорта страны. В итоге власти Эквадора достаточно быстро отказались от первоначального решения.
Таким образом, Россия не добилась легитимации войны, но сумела предотвратить превращение Латинской Америки в часть западной антироссийской коалиции. Кремль предлагал региону не союз с Москвой, а право не выбирать сторону. В условиях исторического недоверия к интервенционизму США такая формула оказалась востребованной.
Венесуэла при этом оставалась наиболее последовательным политическим союзником Москвы в регионе. Она помогала оспаривать тезис о санкциях как универсальном инструменте «международного сообщества». Кроме того, венесуэльский опыт выживания под санкциями приобрел для Москвы практическую ценность: обе страны сталкивались с похожими вызовами — ограничением доступа к SWIFT, проблемами со страхованием танкеров и перевозками нефти, необходимостью использовать посредников и серые схемы торговли.
Война существенно сократила российские возможности поддерживать Каракас. Российская военная промышленность была полностью переориентирована на нужды собственной армии, в результате чего обслуживание поставленной за рубеж техники, поставки запчастей и обучение иностранного персонала резко сократились. Каракас продолжал демонстрировать Москве политическую лояльность, однако материальная составляющая партнерства быстро ослабевала.
Тем показательнее, что в 2025 году стороны решили вывести отношения на еще более высокий уровень. 7 мая Владимир Путин и Николас Мадуро подписали в Москве Договор о стратегическом партнерстве и сотрудничестве, охватывающий политическую, экономическую, энергетическую и военно-техническую сферы. В конце октября Москва ратифицировала договор, а спустя месяц российское правительство назвало Венесуэлу «надежным партнером и союзником России в Латинской Америке и в мире».
Именно поэтому события января 2026 года оказались столь болезненными для репутации Москвы: между торжественным оформлением «стратегического партнерства» и демонстрацией неспособности защитить своего союзника прошло всего несколько месяцев.
Захват Мадуро и пределы российской защиты
Операция по захвату Мадуро американскими силами разрушила представление о том, что близость к Москве повышает способность режима противостоять Соединенным Штатам. В распоряжении Венесуэлы находились комплексы С-300ВМ, «Бук-М2» и другие российские системы ПВО, однако они не смогли остановить американскую операцию. Среди возможных причин — техническое состояние комплексов, отсутствие регулярного обслуживания и запчастей, недостаточный уровень подготовки расчетов, успешное подавление систем обнаружения, сбои в командовании
Таким образом, речь не идет о «бесполезности» российского оружия как такового. Репутационный ущерб для Москвы заключается в другом: многолетнее военно-техническое сотрудничество и миллиарды долларов, вложенные Каракасом в российское вооружение, не выполнили своей главной политической задачи — сдерживания внешней угрозы. Как бы в итоге ни выглядела окончательная техническая реконструкция американской операции, потенциальные партнеры России увидели главное: в момент решающего кризиса главный союзник Москвы в регионе оказался беззащитен.
Не менее показательным стал гуманитарный эпизод после мощных землетрясений 24 июня 2026 года. Многие страны незамедлительно направили в Венесуэлу спасателей, медиков и гуманитарную помощь, в то время как Москва на первом этапе лишь заявила о готовности «оперативно рассмотреть» соответствующий запрос Каракаса. В итоге российская помощь все же была доставлена, но со значительным опозданием — когда наиболее острая фаза кризиса уже миновала. Возможно, Россия и хотела бы отреагировать быстрее, однако новая политическая реальность уже не позволяла ей действовать в Венесуэле так, как раньше.
Реакция Кремля на захват Мадуро во многом была обусловлена прагматическими соображениями. Россия, погруженная в войну с Украиной и пытавшаяся наладить отношения с администрацией Трампа, не могла позволить себе открытую конфронтацию с США в Венесуэле. Российская поддержка может быть полезна в обычных условиях и во время дипломатических кризисах, однако она не служит надежной гарантией безопасности в тех случаях, когда Вашингтон готов резко повысить ставки.
При этом американская операция дала Кремлю удобный пропагандистский аргумент: теперь Москва может говорить, что США сами вернулись к логике сфер влияния и тем самым косвенно подтверждают российское видение международного порядка. Впрочем, это слабая компенсация за потерю важнейшего союзника в Латинской Америке.
Возвращения доктрины Монро
Изменение ситуации в Венесуэле совпало с более широким поворотом в американской политике. Администрация Трампа открыто провозгласила курс на восстановление доминирования США в Западном полушарии и вернула в оборот обновленную версию доктрины Монро. Уже летом 2026 года представители Пентагона публично призывали региональные правительства поддержать эту доктрину и ограничить присутствие «внешних держав». Главным объектом американского беспокойства является, конечно, Китай, чьи торговые и инвестиционные позиции несопоставимо сильнее российских. Однако новая политика Вашингтона заметно сужает пространство для маневра и для России. Москва больше не может рассчитывать на прежнее относительное безразличие США к своим символическим акциям в регионе.
Не менее важен и правый политический поворот в самой Латинской Америке. Если в Европе часть правых и ультраправых сил воспринимает Путина как союзника в борьбе с либеральным глобализмом и защитника «традиционных ценностей», то в Латинской Америке правые видят в России прежде всего многолетнего покровителя Кубы, Венесуэлы, Никарагуа и местных левых движений.
Действительно, Москва десятилетиями выстраивала особые отношения с латиноамериканскими левыми, поскольку присущий им антиамериканизм создавал естественную политическую основу для сотрудничества. Связи с правыми правительствами, такими как администрация Болсонару в Бразилии, могли быть прагматичными, но никогда не переходили в разряд стратегических. При этом для подавляющего большинства новых правых лидеров региона главным внешним партнером остается Вашингтон. Поэтому перенести на латиноамериканскую почву европейскую модель взаимодействия с правыми Москве вряд ли удастся.
Новая реальность
Тем не менее, уход Мадуро не означает, что Россия полностью потеряет интерес к Латинской Америке. Она сохранит дипломатическое присутствие, отношения с Кубой и Никарагуа, торговлю с Бразилией и Мексикой, участие в БРИКС и связи с левыми партиями и движениями. Некоторые страны региона продолжат отказываться от антироссийских санкций — не из симпатии к Москве, а исходя из собственного понимания суверенитета и нежелания автоматически следовать линии Вашингтона.
Наиболее устойчивым российским активом в новых условиях окажется информационное присутствие. За последние два десятилетия Россия создала в регионе заметную испаноязычную медиа-инфраструктуру — от RT en Español и Sputnik до сети локальных партнеров и многочисленных каналов вторичного распространения контента. Это относительно доступный инструмент: он не требует миллиардных кредитов, постоянного присутствия специалистов или военной защиты союзников в критический момент
Парадоксальным образом возвращение Вашингтона к риторике сфер влияния создает для Москвы дополнительные возможности. Американская операция в Венесуэле и заявления о Западном полушарии как зоне преимущественных интересов США дают российским информационным ресурсам практически готовый материал. Теперь Москве не нужно доказывать существование «американского империализма» — достаточно цитировать официальные заявления и ссылаться на действия самой американской администрации.
Главная задача при этом будет не в том, чтобы заставить латиноамериканцев полюбить Россию или поддержать ее войну против Украины. Гораздо реалистичнее другая цель: разжигать существующий антиамериканизм и усиливать недоверие к Вашингтону. Российский нарратив может при этом строиться вокруг хорошо знакомых региону тем: доктрины Монро, интервенций, переворотов, санкций, а также историй Кубы, Панамы и Венесуэлы. Современные события Москва будет помещать в длинную историческую линию американского вмешательства в дела региона.
Такая стратегия позволяет частично преодолеть и проблему правого поворота. Даже если правые правительства настроены проамерикански, часть населения этих стран далеко не всегда разделяет их ориентацию. Российские информационные ресурсы способны работать с разными аудиториями одновременно: левым предлагать антиимпериалистическую риторику, националистам — нарратив «защиты суверенитета», консерваторам — критику либерального Запада, а более широкой публике — антиэлитные и конспирологические нарративы.
Поэтому потеря Мадуро не обязательно приведет к пропорциональному сокращению российского информационного влияния. Чем активнее Вашингтон будет утверждать свое исключительное право определять правила игры в Западном полушарии, тем проще Москве будет использовать действия США как доказательство своей правоты.
В то же время эпоха расширения российского материального присутствия в регионе, судя по всему, завершилась. У Москвы нет ресурсов для создания «новой Венесуэлы». Куба экономически слишком слаба, Никарагуа — слишком мала, а крупные государства региона не видят смысла превращать отношения с Москвой в полноценный стратегический союз.
Таким образом, в ближайшие несколько лет российская политика в регионе, скорее всего, перейдет в режим сохранения (а не расширения) присутствия при минимизации затрат. Москва сосредоточится на дипломатии, формате БРИКС, отдельных рыночных нишах (например, поставках сельскохозяйственных удобрений), контактах с левыми политическими силами и, главное, на информационном влиянии.
