Украинская кампания дальних ударов по российской нефтяной отрасли весной-летом 2026 года одновременно бьет по трем чувствительным точкам российской военной экономики: производству топлива, внутренней логистике нефтепродуктов и бюджетной устойчивости. Эти атаки не обрушивают нефтяной сектор в целом и пока не лишают Россию экспортной выручки, но Москва все чаще вынуждена экспортировать сырую нефть вместо ее переработки внутри страны. В результате Кремль теряет часть добавленной стоимости, сталкивается с дефицитом топлива в регионах, резким ростом цен на бензин, ускорением инфляции и необходимостью все более дорогих компенсационных выплат из бюджета.
В этом и заключается стратегическое значение новой фазы украинской кампании. Если первые удары воспринимались прежде всего как демонстрация возможностей украинских беспилотников и уязвимости российских военно-промышленных и энергетических объектов, то атаки 2026 года выстраивают более сложную картину. Киев наносит удары не только по экспортным терминалам и резервуарным паркам, но и по тем элементам нефтяной цепочки, где повреждения дают мультипликативный эффект: установкам первичной переработки, изомеризации, крекинга, гидроочистки, а также по узлам, обеспечивающим поставки в крупнейшие регионы-потребители топлива.
«Двойной удар»: дроны и санкции
Особенно важным рубежом стали удары по Московскому нефтеперерабатывающему заводу в Капотне, одному из крупнейших НПЗ России мощностью около 11 млн тонн нефти в год. До этого российская нефтяная инфраструктура уже неоднократно подвергалась атакам, но успешные удары по одному из ключевых заводов, обслуживающих столичный регион, придали украинской кампании новое экономическое измерение. Москва — это не просто крупнейший город России, но и главный потребительский, транспортный и административный узел страны. Поэтому нарушение поставок топлива в столицу несет гораздо более широкий эффект, чем аналогичная потеря мощностей в регионах.
Московский НПЗ важен не только объемом переработки, но и местом в системе топливоснабжения. Он обеспечивает значительную часть бензина и дизельного топлива для Москвы и Московской области, где зарегистрировано 14% от общего числа легковых автомобилей — 7,4 млн из 53 млн. Завод также связан с потребностями Московского авиаузла, через который проходит около 40% российских пассажирских авиаперевозок. На регион также приходится 19% общероссийского объема автомобильных грузоперевозок.
Поэтому возможная длительная приостановка работы этого завода создает не только производственную, но и логистическую проблему. Даже если топливо удастся заместить поставками из других регионов, его нужно доставить в конкретное место, в конкретное время и в условиях уже перегруженной транспортной системы, которая сама находится под риском новых ударов.
Российская нефтяная отрасль традиционно считалась одной из наиболее устойчивых частей экономики. Она пережила санкции, ценовой потолок на нефть, эмбарго ЕС на морские поставки нефти и нефтепродуктов, ограничения стран G7, уход западных нефтесервисных компаний, перестройку торговых маршрутов и зависимость от теневого флота танкеров. Но удары по НПЗ создают другой тип давления. Санкции ограничивают доходность экспорта и повышают транзакционные издержки. Атаки дронов нарушают физическую способность перерабатывать нефть и снабжать внутренний рынок. Это уже не вопрос скидки к Brent или стоимости фрахта, а вопрос доступности бензина, дизеля и авиатоплива внутри страны.
Промышленная статистика подтверждает, что речь идет не о локальных сбоях. В мае 2026 года производство кокса и нефтепродуктов в России снизилось на 13,5% год к году. За январь-май падение составило почти 5%. Показатели нефтепереработки обычно колеблются из-за ремонтов, сезонности и экспортной конъюнктуры, но такое снижение на фоне атак указывает на системный сбой. Удары усилились с конца марта, уже в апреле спад составлял около 9%, а в мае стал максимальным за многие годы.
Главная причина уязвимости НПЗ заключается в том, что современная нефтепереработка — это далеко не просто перегонка сырой нефти. Чтобы производить бензин и дизель стандартов, приемлемых для массового рынка, заводам нужны сложные технологические установки. Повреждение таких узлов устранить значительно труднее, чем ликвидировать пожар в отдельном резервуаре. Для ремонта требуются специальные материалы, электронные компоненты, насосное и компрессорное оборудование, катализаторы и инженерные решения, многие из которых до полномасштабной войны закупались у западных поставщиков или производились в России с их участием.
В условиях санкций доступ к таким компонентам ограничен. Раньше российские компании могли обходить ограничения через параллельный импорт, серые поставки и технологическую адаптацию. Теперь им приходится делать это в условиях пожаров, аварийных ремонтов, повторных ударов и растущего внутреннего спроса. В результате возникает «двойной удар»: сам дрон наносит физический ущерб, а санкционный режим увеличивает сроки восстановления или делает ремонт отдельных установок крайне сложным. Там, где раньше восстановление занимало недели, теперь оно может растягиваться на месяцы из-за необходимости искать обходные каналы поставок, использовать аналоги более низкого качества и проводить аварийные работы без полноценной сервисной поддержки.
Чем чаще повторяются атаки по одним и тем же заводам, тем сильнее накапливается «усталость» оборудования. На Рязанский и Саратовский НПЗ пришлось по 15 ударов. Установки проходят аварийные остановки и запуски, подвергаются перегреву, охлаждению и нештатным режимам эксплуатации. Это повышает риск новых отказов даже без прямого попадания. Поэтому ущерб не ограничивается видимыми пожарами и разрушенными резервуарами: атаки снижают надежность всей системы нефтепереработки, делая ее менее устойчивой, предсказуемой и более дорогой в обслуживании.
Эволюция украинской стратегии и ее последствия
На первом этапе весной 2026 года значительная часть ударов была направлена по экспортной портовой инфраструктуре — терминалам, резервуарным паркам, нефтебазам в районе Усть-Луги, Приморска, Новороссийска и связанным объектам. Такие атаки создавали яркую картинку и прямой ущерб: горящая нефть или нефтепродукты, остановка отгрузок, задержки танкеров, рост страховых и логистических издержек. Однако их экономическая эффективность оказалась ограниченной.
Резервуарные парки устроены так, что даже при успешной атаке обычно выгорают или получают серьезные повреждения отдельные емкости, а не весь объект. Терминал может временно потерять часть мощности, но при сохранении трубопроводной инфраструктуры, железнодорожных подходов и достаточного числа резервуаров отгрузки можно восстановить относительно быстро. Поэтому после ударов по балтийским и черноморским портам танкерные отгрузки сначала резко сократились, но затем восстановились и даже выросли.
Рост экспорта сырой нефти после ударов не означает улучшения положения России. Напротив, это симптом проблемы. Когда нефть невозможно переработать внутри страны, ее приходится перенаправлять на экспорт, чтобы не сокращать добычу и не перегружать систему хранения. С точки зрения краткосрочной финансовой устойчивости это помогает: экспорт сырой нефти продолжает приносить валютную выручку и поддерживает налоговую базу. Но ухудшается структура доходов: Россия теряет маржу нефтепереработки, экспорт нефтепродуктов с более высокой добавленной стоимостью и гибкость внутреннего снабжения. При вынужденном росте экспорта сырой нефти страна частично компенсирует объемы, но делает это в менее выгодной форме (с учетом скидок, стоимости логистики, зависимости от ограниченного круга покупателей и давления на морскую инфраструктуру).
Поэтому переключение украинских ударов с экспортной инфраструктуры на НПЗ выглядит более результативным. НПЗ — это узкое место между добычей нефти и внутренним рынком топлива. Если выбить часть перерабатывающих мощностей, нефть никуда не исчезает, но она сама по себе становится проблемой: ее можно экспортировать, однако тогда внутри страны резко падает предложение бензина, дизеля и авиатоплива. Можно перераспределять сырье на другие заводы, но не все НПЗ способны принять дополнительные объемы, не все производят нужную продуктовую корзину, а транспортировка нефтепродуктов в дефицитные регионы создает дополнительную нагрузку на железные дороги и трубопроводы.
Это уже отразилось на топливном рынке. В июне российские регионы начали вводить ограничения на продажу топлива: лимиты на литры в одни руки, запреты на заправку в канистры, приоритетное снабжение муниципальных служб, аграриев, общественного транспорта и экстренных служб. Власти обычно объясняют такие меры «ажиотажным спросом» или «логистическими трудностями», но география ограничений показывает системный характер проблемы. Они возникают одновременно в центральной России, на юге, в Поволжье, Сибири и на Дальнем Востоке. Топливный кризис уже затронул 83 региона и продолжает расширяться.
Цены также реагируют быстрее, чем обычно. Во второй половине июня Росстат зафиксировал резкое недельное подорожание бензина (+3,0% и +1,6) и дизельного топлива (+2,7% и +2,2%). Рост цен на бензин был отмечен в 82 субъектах, сильнее всего — в аннексированном Севастополе (+30%). Это особенно чувствительно для России, где государство годами пытается удерживать розничные цены на топливо через демпферный механизм, экспортные ограничения и неформальные договоренности с нефтяными компаниями. Топливо в России — не просто рыночный товар, а политически значимая цена, влияющая на инфляционные ожидания, логистику, сельское хозяйство, стоимость перевозок и восприятие стабильности.
Рост цен на бензин запускает вторичные эффекты. Дорожает перевозка товаров, растут издержки аграриев, увеличиваются расходы малого бизнеса, повышаются цены на доставку, строительные материалы и продукты. Даже если доля топлива в потребительской корзине ограничена, бензин обладает сильным психологическим эффектом: водители видят цену ежедневно, а очереди на АЗС становятся очевидным признаком дефицита. Поэтому топливный кризис быстро превращается из отраслевой проблемы в макроэкономическую.
Это уже заметил Банк России. Решение снизить ключевую ставку лишь на 25 базисных пунктов (до 14,25% годовых), принятое 19 июня, отражает осторожность регулятора: рост цен на топливо усиливает проинфляционные риски и ограничивает возможности смягчения денежно-кредитной политики. Чем сильнее топливный фактор разгоняет цены и ожидания, тем дольше ЦБ вынужден держать ставку высокой, тем дороже кредиты, тем выше стоимость обслуживания долга и тем слабее инвестиционная активность вне военного сектора.
Бюджетные эффекты
Эффект украинских атак на российский бюджет складывается из нескольких каналов. Первый — прямое сокращение налоговой базы в нефтепереработке. Снижение выпуска топлива означает, что государство недополучает налоги, привязанные к производству и реализации нефтепродуктов: прежде всего акцизы, а также НДС, налог на прибыль и связанные платежи. Точный масштаб этих потерь оценить сложно, однако косвенные оценки показывают порядок проблемы. Еще в начале года прямые убытки нефтяной отрасли от атак оценивались более чем в 100 млрд руб., а вместе с потерей прибыли и косвенными убытками — более чем в 1 трлн руб.
В качестве иллюстрации можно взять Московский НПЗ. В 2024 году он произвел 2,9 млн тонн бензина и 3,2 млн тонн дизельного топлива. При ставках акциза на 2026 год — 17959 руб. за тонну бензина класса Евро-5 и 12738 руб. за тонну дизеля — полугодовой выпуск бензина и дизеля этого завода соответствовал бы примерно 46 млрд руб. потенциальной акцизной базы. Это не означает, что бюджет автоматически теряет всю эту сумму, но показывает порядок прямого фискального риска от длительной остановки одного крупного завода — еще до учета НДС, налога на прибыль, ремонтных расходов и более широких потерь в переработке.
Второй канал — рост расходов на стабилизацию внутреннего рынка. Здесь масштаб уже виден напрямую в бюджетных выплатах нефтяным компаниям. Только в апреле-июне, на фоне ударов по НПЗ и падения загрузки, нефтяники получили около 1,03 трлн руб. через демпферный механизм и обратный акциз. Эти выплаты нельзя полностью записывать как «цену ударов», поскольку они зависят также от мировых цен, курса рубля и налоговой формулы. Но они показывают, что проблемы с переработкой превращают нефтяной сектор из источника бюджетной ренты в объект растущей бюджетной поддержки.
Российское правительство уже вынуждено менять налоговые правила, разрешать выпуск топлива более низкого экологического класса, сохранять налоговые льготы для НПЗ при переносе сроков модернизации, импортировать некоторые объемы топлива, ограничивать экспорт нефтепродуктов и перераспределять поставки в пользу приоритетных регионов. Все это означает, что бюджет не просто теряет доходы, но и берет на себя дополнительные обязательства. Чем глубже дефицит топлива, тем больше государство вынуждено платить за удержание внутренних цен ниже рыночного уровня.
Третий канал — региональный. Топливный кризис вынуждает региональные власти вмешиваться, организовывать ручное снабжение, поддерживать транспорт, коммунальные службы и сельское хозяйство. Это повышает нагрузку на региональные бюджеты на фоне и без того ухудшающегося положения: в первом квартале 2026 года число регионов с дефицитом бюджета достигло 56 против 46 годом ранее. Поэтому перебои с топливом становятся не только отраслевой, но и межбюджетной проблемой: центр может оказаться вынужден компенсировать регионам дополнительные расходы или брать на себя больше ручного управления поставками.
Главный бюджетный контекст состоит в том, что Россия подошла к этой кампании уже с ухудшающимся финансовым балансом. Федеральный бюджет на 2026 год был сверстан исходя из более слабого рубля и определенного уровня нефтегазовых доходов. Но в первые месяцы года рубль оказался крепче ожиданий, а нефтегазовые поступления существенно отставали от прошлогодних уровней: по итогам января-мая они оставались примерно на 30% ниже, чем годом ранее. По итогам пяти месяцев дефицит федерального бюджета уже превысил 6 трлн руб., или 2,6% ВВП, то есть оказался выше годового планового дефицита. Одновременно по итогам первого квартала общая задолженность граждан и компаний перед бюджетом составила почти 4 трлн руб.
Счетная палата оценила возможный недобор доходов бюджета по итогам 2026 года примерно в 2,1 трлн руб., включая более 1 трлн руб. по нефтегазовым доходам. Однако эти оценки могут оказаться оптимистичными. Они учитывают уже видимые отклонения, но не отражают риск атак во второй половине года и, вероятно, не принимают в расчет отмену послаблений в санкционном режиме для российской нефти (соответствующая генеральная лицензия США прекратила действие 17 июня). Пик спроса на топливо приходится на лето и начало осени: отпускной сезон, кампания по уборке урожая, строительная активность, грузоперевозки. Если поврежденные НПЗ не будут восстановлены быстро, правительству придется выбирать между тремя плохими вариантами: допустить дальнейший рост цен, усиливать административное распределение или расширять субсидии и импорт топлива.
Каждый из этих вариантов имеет цену. Рыночный рост цен снизит спрос, но ударит по населению и инфляции. Административное распределение создаст очереди, дефицит и черный рынок. Субсидии и импорт помогут стабилизировать предложение, но увеличат бюджетные расходы и создадут абсурдную ситуацию, при которой одна из крупнейших нефтяных держав вынуждена стабильно закупать топливо за рубежом или субсидировать нефтяные компании из-за неработающих перерабатывающих мощностей.
При этом важно не преувеличивать эффект. Российская нефтяная отрасль пока не сломана. Добыча продолжается, экспорт сырой нефти сохраняется, теневой флот танкеров работает, покупатели в Азии продолжают закупать российскую нефть, а государство обладает значительными административными возможностями для перераспределения ресурсов. Однако поддержание такой «устойчивости» становится все дороже, а пространство для маневра — все уже. Удары по НПЗ бьют именно по способности государства балансировать между войной, внутренними ценами, бюджетными обязательствами и социальной стабильностью. Они не обязательно приводят к мгновенному кризису, но повышают стоимость каждого следующего месяца войны.
Цена управляемости
Главный риск для России заключается не в полной остановке нефтяной отрасли — такой сценарий пока маловероятен, — а в переходе переработки в режим хронической нестабильности. В этом сценарии НПЗ то запускаются, то снова останавливаются; выпуск бензина и дизеля становится волатильным; регионы переходят в режим «тушения пожара»; временные ограничения на продажу топлива превращаются в повторяющуюся практику; очереди на АЗС становятся привычным элементом повседневной жизни; бюджеты увеличивают расходы на компенсации; объемы переработки остаются ниже нормального уровня.
В этой связи финансовые последствия ударов нельзя измерять только стоимостью сгоревших резервуаров или объемом недополученных акцизов. Настоящая цена — это совокупность прямых потерь, утраченной маржи, компенсационных выплат, логистических расходов, инфляционного давления, более жесткой денежно-кредитной политики и ухудшения бюджетных показателей. По отдельности каждый канал может выглядеть управляемым. Вместе они формируют давление на одну из ключевых опор российской военной экономики.
Если цены на нефть останутся высокими, Россия сможет частично компенсировать эти потери. Но эта компенсация будет все менее устойчивой. При ухудшении нефтяной конъюнктуры, новых санкционных ограничениях, сохранении давления на НПЗ и росте потребности в субсидиях дефицит бюджета может оказаться выше ожиданий. Причем проблема не ограничивается государственными финансами. На фоне высоких ставок, растущих издержек и падения спроса почти четверть российских предприятий сообщили об ухудшении финансового положения.
В этом смысле украинская кампания против российской нефтяной отрасли переводит войну в новую экономическую плоскость. Нефть по-прежнему приносит деньги, но переработка становится слабым звеном. Экспорт сырья может расти, но внутренний рынок топлива сжимается. Правительство сохраняет контроль, но вынуждено платить за него все более высокую цену.
Для России это опасная комбинация. Военная экономика может долго функционировать в условиях санкций, дефицита и ручного управления, если население не ощущает прямых последствий войны в повседневной жизни. Топливный кризис меняет это восприятие и делает войну видимой внутри России. Поэтому удары по НПЗ имеют не только экономическое, но и политическое значение. Они показывают, что тыл больше не является безопасным, а нефтяная рента больше не защищена от прямого военного воздействия и становится менее надежной опорой бюджета и социальной стабильности. Чем дольше продолжаются удары по переработке, тем больше Россия вынуждена тратить не на развитие, а на поддержание самой способности отрасли работать.
