Анализируя действия российских властей, наблюдатели по-прежнему ищут в них хитроумный стратегический замысел. На деле же за большинством шагов стоят обычная некомпетентность и управленческое бессилие. Тем не менее созданная Кремлем иллюзия силы до сих пор обеспечивает устойчивость политической системы. Именно она позволяет распределять ресурсы без оглядки на интересы общества: «сильный» не обязан ни перед кем отчитываться.
Заявление Александра Лукашенко о том, что он встречался с представителями Украины после поступления угроз из Киева, выбивается из привычной логики. По словам Владимира Зеленского, Беларусь даже согласилась выключить ретрансляторы, которые российские военные использовали для управления своими беспилотниками. Этот сюжет, как и политические маневры вокруг саммита НАТО в Анкаре, стал прямым следствием участившихся успешных ударов Украины по территории России, включая Москву и Московскую область.
Московский НПЗ «Газпромнефти», который обеспечивает почти 40% потребностей столицы в топливе, по имеющимся данным, выведен из строя до конца года. В целом по стране производство бензина рухнуло на 25%. Ситуацию усугубили дроновые удары по нефтебазам в регионах. Вице-премьер Александр Новак признал, что из-за паники спрос подскочил на 20−30%. В двух десятках регионов введены ограничения на продажу топлива.
Чтобы справиться с дефицитом, российским компаниям, скорее всего, придется импортировать топливо из Индии и из других стран, что резко увеличит их издержки. С начала года бензин уже подорожал на 10%, причем в июне рост цен резко ускорился на фоне возобновившихся разговоров о запрете на экспорт дизеля. Российский демпферный механизм, за счет которого государство субсидирует внутренних переработчиков, на импорт не распространяется. Поскольку спрос на топливо неэластичен (людям нужно ездить на работу, закупать продукты, а военным — снабжать фронт), в ближайшие недели ожидается ускорение инфляции, которое волной прокатится по всей экономике.
Дефицит топлива и сообщения о массовом отъезде людей из аннексированного Крыма — унизительные доказательства того, что российские системы ПВО не способны защитить критически важные объекты. Уже очевидно: фасад рыночной экономики, которым режим маскировал передел собственности и накачку неэффективных отраслей, начал осыпаться. Нехватка бензина требует жесткого ручного управления — и это в условиях, когда мультипликатор военных расходов стал нулевым или отрицательным. Сбои в любой базовой отрасли реального сектора мгновенно вызывают каскад проблем из-за огромных масштабов страны.
Разгон инфляции, который обещают данные Росстата, усиливает позиции главы ЦБ Эльвиры Набиуллиной, требующей удерживать или даже повышать ключевую ставку. Денежно-кредитная политика — предмет самых ожесточенных споров за кулисами Кремля. За ее смягчение активно выступает крупный бизнес.
В мае, то есть еще до начала топливного кризиса, промышленное производство просело на 0,8% к апрелю, из-за чего рост по итогам первых пяти месяцев затормозился до символических 0,4%. При этом практически весь он обеспечен оборонным сектором, где предприятия стабильно получают авансы по гособоронзаказу в размере 30−50%. Высокие ставки душат большинство компаний, но для ВПК они не проблема. Остальные же выживают как могут. К апрелю бизнес и граждане задолжали налоговой рекордные 3,92 трлн рублей (в основном это недоимки, взносы и пени). И совершенно непонятно, как ситуация может улучшиться в свете событий последних трех недель.
Из 89 российских регионов 56 закрыли первый квартал с дефицитом бюджета (в 2025 году таких было 45). При текущих процентных ставках большинство субъектов просто не могут брать кредиты без участия Москвы.
Пресс-секретарь Кремля Дмитрий Песков поспешил заверить прессу: «стабильность российской экономики обеспечена, макроэкономическая стабильность абсолютно обеспечена, и это ни у кого не вызывает сомнений». Однако такими мантрами никого не успокоишь. Эффект скорее обратный. Публично трубя о стабильности, Кремль лишь расписывается в собственном бессилии и отсутствии свежих идей. Старые инструменты больше не работают. Просто снизить ключевую ставку, чтобы простимулировать спрос, власти не могут.
«Сбер» прогнозирует, что пересмотр программы семейной ипотеки может срезать спрос на нее на 7−20%. Это станет еще одним мощным ударом по рынку недвижимости, который долгое время оставался главным локомотивом потребительских расходов. В первом квартале заявок на открытие новых франшиз оказалось на 40% меньше, чем год назад. Спрос на складскую недвижимость упал до минимума со времен пандемии COVID-19. «Северсталь» ожидает падения спроса на сталь еще на 7−9% — и это в разгар военных действий, когда оборонные расходы продолжают расти. Тем временем цены на нефть вернулись к уровням, которые наблюдались до начала ближневосточной войны. В этих условиях верить в стабильность могут разве что те, кто полностью защищен от экономических последствий войны.
Доказательств бессилия Кремля как внутри страны, так и на фронте слишком много, чтобы он мог себе позволить и дальше заговаривать зубы обществу. Чем больше хаоса создают украинские удары, тем выше вероятность перехода к жесткому государственному регулированию экономики ради подавления инфляции и распределения дефицитного сырья. До сих пор такие меры были политически неприемлемы из-за того дискомфорта, который они несут. Однако в условиях структурной рецессии других рычагов для решения проблем нет. Речь при этом о тех самых проблемах, которые власть когда-то пообещала взять на себя в обмен на невмешательство граждан в политику.
В условиях перегретого рынка труда мобилизация экономики лишь усилит инфляционное давление, обострит межотраслевую борьбу за ресурсы, окончательно разрушит общественный договор между режимом и населением. С другой стороны, только мобилизация позволит режиму как-то обосновать жесткие административные меры, необходимые для борьбы с хроническим дефицитом — тем же топливным кризисом. Украина все еще сталкивается с серьезными трудностями на фронте, но ее возможности для ударов вглубь России со временем будут только расти. В этих условиях заявления Кремля о том, что «все идет по плану», при полном отсутствии видимых результатов лишь убедительнее доказывают: никакого плана у Москвы нет.
