Отношения России со странами Центральной Азии сегодня фундаментально отличаются от того, как они выглядели пять лет назад. Логично предположить, что основным драйвером этих перемен стала война в Украине. Отчасти это действительно так: полномасштабное вторжение России создало для государств региона как беспрецедентные риски, так и новые возможности в диалоге с Москвой. Однако глубинный источник трансформаций кроется не столько в войне, сколько во внутренних процессах самой Центральной Азии. Учитывая персоналистский характер политических режимов региона, ключевым фактором перемен выступает транзит элит, который уже прошли почти все страны — Узбекистан в 2016 году, Казахстан в 2019-м, Кыргызстан в 2020-м, Туркменистан в 2022-м.
Политические часы в Центральной Азии идут неравномерно, и Таджикистан остается последней частью региона, где время, казалось бы, застыло. Эмомали Рахмон, официально титулуемый «основателем мира и национального единства», является последним президентом в Центральной Азии (и вторым, наряду с Александром Лукашенко, на всем постсоветском пространстве), непрерывно находящимся у власти с самого начала независимой истории своей страны.
Легитимизированная конституцией несменяемость Эмомали Рахмона задает тон не только внутренней политике Таджикистана, но и формату взаимодействия страны с внешними партнерами. Именно поэтому российско-таджикские отношения долгие годы, вплоть до 2022-го, оставались предсказуемыми и не преподносили сюрпризов. Однако последние четыре года оказались для Душанбе сложными: таджикское руководство не успевает ни купировать риски, порожденные российской агрессией против Украины, ни в полной мере монетизировать новые экономические возможности — в отличие от соседей по региону, которые в этом значительно преуспели. Душанбе остается либо подстраиваться под новые условия, диктуемые Москвой, либо диверсифицировать внешнюю политику.
Синдром упущенной выгоды
К началу полномасштабной войны российско-таджикские отношения выглядели устойчивыми и, в определенной мере, находились на пике дипломатической близости. 2021 год стал периодом постпандемийного восстановления: важнейший драйвер экономики Таджикистана — трудовая миграция, более 80% которой традиционно приходится на Россию, — вышел из ковидного спада. К концу года это обеспечило приток денежных переводов, эквивалентный 34% ВВП страны.
Этот период имел и важное символическое значение. На параде 9 мая 2021 года Эмомали Рахмон оказался единственным иностранным лидером, приглашенным в Москву. На фоне эскалации вооруженного территориального конфликта между Таджикистаном и Кыргызстаном это считывалось как явный сигнал того, что симпатии Кремля находятся на стороне Душанбе.
Кроме того, Москва и Душанбе заметно усилили координацию в сфере безопасности после вывода американского контингента из Афганистана и возвращения к власти движения «Талибан». Россия инициировала серию масштабных учений (как двусторонних, так и по линии ОДКБ) по отработке сценариев прорыва границы, параллельно укрепляя потенциал своей 201-й военной базы, численность военнослужащих на которой тогда составляла около 7,5 тыс. человек.
После 24 февраля 2022 года никто не ожидал от Душанбе резких демаршей. Таджикистан не стал публично заявлять о непризнании т.н. «ДНР и ЛНР» (как это сделали президент Казахстана Касым-Жомарт Токаев или экс-глава МИД Узбекистана Абдулазиз Камилов). Впрочем, воздержался он и от выражений «понимания действий России» (подобная риторика прослеживалась в заявлениях кыргызского лидера Садыра Жапарова).
Президент Эмомали Рахмон в публичных выступлениях позволял себе лишь обтекаемо сетовать на «усиление столкновения геополитических интересов в современном мире». Таджикистан институционально зависит от России сильнее соседей, а политическое присутствие стран Запада в республике минимально, поэтому такая подчеркнутая нейтральность Душанбе была вполне предсказуема.
Однако это не означало, что Душанбе вовсе не стремился дистанцироваться от токсичности Москвы. Важнейший приток инфраструктурного и социального финансирования в страну шел от Азиатского банка развития (с 1998 года АБР инвестировал в Таджикистан около $ 3 млрд), Всемирного банка (почти столько же) и институтов ООН, санкционные комплаенс-требования которых республика не могла игнорировать. Кроме того, став единственной страной, поддержавшей все, что осталось от Фронта национального сопротивления Афганистана во главе с Ахмадом Масудом-младшим (сыном легендарного командира моджахедов Ахмада Шаха Масуда), Душанбе привлек внимание западных столиц — в первую очередь Парижа, куда Эмомали Рахмон был приглашен с официальным визитом, не привязанным к многосторонним площадкам.
По мере затягивания боевых действий в Украине формировались новые контуры регионального сотрудничества, тесно связанные с экономическими рисками. Российские мигранты начали переезжать в Центральную Азию, что спровоцировало резкий рост цен на недвижимость. Изолированная от мировых рынков Россия стала активнее использовать финансовую инфраструктуру региона для трансграничных операций — это повысило угрозу вторичных санкций, которые в итоге были введены против трех таджикских банков: Dushanbe City Bank, «Спитамен Банк» и «Коммерцбанк Таджикистана». Одновременно российский военно-промышленный комплекс начал искать возможности для серого импорта.
Соседям Таджикистана требовалось немало политической эквилибристики, чтобы извлекать выгоды и при этом не подпадать под вторичные санкции. На их фоне Душанбе заметно отставал. Высококвалифицированные российские мигранты предпочитали Казахстан и Кыргызстан, практически игнорируя Таджикистан. Аналогичная ситуация сложилась и с релокацией бизнеса: по данным статистических ведомств, число новых зарегистрированных компаний с российским капиталом в Казахстане с 2022-го по 2024 год выросло с 7,9 тыс. до 19,4 тыс., в Узбекистане — с 2,8 тыс. до 3,4 тыс. Таджикистан остается на обочине этого процесса — здесь действует лишь около 340 таких предприятий.
Все это спровоцировало у таджикского руководства политический синдром упущенной выгоды, который открыто проявился на первом саммите «Россия — Центральная Азия» в Астане осенью 2022 года.
Синдром дефицита внимания
«Да, мы малые народы, нас не 100 миллионов, не 200 миллионов. Но у нас есть история, культура. Мы любим, мы хотим, чтобы нас уважали (…) Поэтому, Владимир Владимирович, наша просьба, чтобы не было политики к Центральной Азии как к бывшему Советскому Союзу. У нас у каждой страны есть свои проблемы, свои вопросы, свои традиции, обычаи. Надо найти золотую середину. Надо работать с каждой из республик в отдельности», — с такими словами Эмомали Рахмон обратился к Владимиру Путину на астанинском саммите в 2022 году.
Для таджикского лидера, известного своей старомодно-советской, предельно осторожной манерой общения с Кремлем, столь прозрачная критика стала настоящей сенсацией. И хотя в эмоциональном послании содержались призывы к уважению всего региона, основная мысль сводилась к тому, что Москва обделяет вниманием именно небогатый Таджикистан. Рахмон апеллировал к понятному ему советскому опыту, когда Таджикскую ССР финансировали по остаточному принципу, в отличие от той же Узбекской ССР.
В основе этого публичного жеста лежала структурная проблема, ставшая очевидной после февраля 2022 года. На фоне Казахстана и Узбекистана, превращающихся для изолированной России в потенциальные торгово-логистические хабы, Таджикистан объективно проигрывал в экономической значимости. И хотя в официальных доктринах МИД РФ весь регион неизменно числится среди приоритетов, на практике сформировалась жесткая иерархия, в которой Душанбе отвели роль второстепенного партнера.
Таджикское руководство сочло, что его стратегический вклад (предоставление демографического ресурса для миграции, обеспечение функционирования 201-й базы и контроль афганского приграничья) недооценен Кремлем. Своим демаршем Рахмон фактически потребовал пересмотра символической и политической составляющей двусторонних отношений, посчитав, что турбулентность 2022 года дала ему шанс переписать правила игры.
Этот шанс во многом формировался реалиями самой войны. Столкнувшись с дефицитом вооружений (в первую очередь беспилотников), Россия была вынуждена обратиться к иностранным поставщикам. Здесь Душанбе оказался полезен: в мае 2022 года в Таджикистане официально открылось предприятие по производству иранских тактических дронов Ababil-2 — первое подобное производство за пределами Ирана. Позднее появились неподтвержденные сведения о возможной сборке или транзите через республику аппаратов серии «Шахед», однако подтвердить или опровергнуть этот факт крайне сложно из-за отсутствия достоверных данных. Душанбе регулярно использует дроны в противостоянии с боевиками и наркоторговцами, проникающими в пограничную с Афганистаном зону.
Дополнительным фактором стало привлечение таджикских мигрантов, владеющих языками фарси и дари, к работе на российских предприятиях оборонно-промышленного комплекса. Активизировались и таджикские компании, через которые Россия получала доступ к санкционным товарам и услугам: так, «Кафолати Комил» подпала под санкции за поставки в Россию авиационных запчастей иностранного производства через ОАЭ. Впрочем, это были скорее разовые случаи, а не массовые практики. За подобное содействие некоторые финансовые и юридические лица Таджикистана оказались под вторичными санкциями стран Запада, однако это произошло далеко не сразу — в основном лишь к 19-му пакету санкций Евросоюза.
Тем не менее таджикская дипломатия продемонстрировала высокую адаптивность. Душанбе удалось добиться того, чего не смогли многие соседи, — отмены части санкционных ограничений. По данным Национального банка Таджикистана, крупным таджикским банкам, аффилированным с политической элитой страны, удалось успешно исключить себя из санкционных списков Европейской комиссии. Претензии западных столиц по поводу транзита товаров двойного назначения Душанбе также научился эффективно нивелировать.
Однако к трансформации российской миграционной политики республике приспособиться так и не удалось.
Миграционный кризис
За последние годы российское общество привыкло к тому, что основные чрезвычайные происшествия в России — от атак беспилотников до вооруженного мятежа — прямо или косвенно связаны с войной в Украине. В эту же логику официальная пропаганда попыталась вписать и теракт в «Крокус Сити Холле» в марте 2024 года. Государственный нарратив сводился к тому, что за атакой стояли спецслужбы западных стран, действовавшие через Украину руками исполнителей-граждан Таджикистана. И хотя эта конструкция формально снимала политическую ответственность с таджикского руководства, на практике от радикального изменения миграционного климата пострадал именно «стратегический союзник», а не мифические «кураторы из НАТО».
Российские силовики и государственные медиа активно нагнетали дискурс угрозы, неразрывно связывая его с мигрантами из Центральной Азии. По стране прокатилась волна массовых отказов во въезде, многочасовых проверок в аэропортах, агрессивных рейдов по общежитиям и депортаций. Обеспокоенность ситуацией выражали высокопоставленные чиновники Таджикистана, включая премьер-министра Кохира Расулзода на заседании межправительственной комиссии с российскими коллегами.
Параллельно Госдума РФ инициировала масштабную реформу миграционного законодательства. За короткий срок было принято около двух десятков федеральных законов, существенно усложняющих легализацию иностранцев и вводящих режим высылки во внесудебном порядке. Естественно, силовые структуры и законодатели руководствовались внутриполитическими KPI, полностью игнорируя дипломатические последствия для отношений с Душанбе. Но когда миграционная политика государства разворачивается на 180 градусов, это неизбежно бьет по фундаменту стратегического партнерства.
Для Таджикистана новая российская миграционная политика стала серьезным вызовом. Экспорт рабочей силы — базовый столп макроэкономической и социальной устойчивости режима. Половина таджикских домохозяйств, или более 70% населения, критически зависит от денежных переводов. По оценкам Всемирного банка на 2024 год, уровень бедности в Таджикистане по-прежнему балансирует у отметки в 20% — это самый высокий показатель в регионе.
Ужесточение подхода Москвы поставило Душанбе перед риском социального взрыва. Согласно мониторингу Международной организации по миграции (МОМ), треть мигрантов, вынужденно вернувшихся в Таджикистан, пополнили ряды безработных. При этом средний доход тех, кто нашел работу, снизился втрое — с $ 943 за границей до $ 309 на родине.
И все же в политической плоскости произошедшее не привело к разрыву. Эмомали Рахмон выразил готовность к полному содействию в расследовании теракта в «Крокус Сити Холле» и допустил российских силовиков к допросу родственников обвиняемых на территории Таджикистана.
Институциональная рамка сотрудничества силовых ведомств двух стран, вероятно, самая плотная на постсоветском пространстве. Она уходит корнями еще в 1990-е годы. С 1999 года функционирует объединенная коллегия МВД, на территории республики работает оперативная пограничная группа ФСБ РФ, координирующаяся с Государственным комитетом национальной безопасности Таджикистана (ГКНБ), регулярно проводятся учения по линии ОДКБ и РАТС ШОС. Дипломатический каркас опирается на более чем 320 двусторонних соглашений и наличие 201-й военной базы РФ — крупнейшего сухопутного военного объекта России за пределами ее территории. На практике сотрудничество выражается в постоянном обмене разведывательной информацией, интеграции баз данных и совместном обучении.
Транзит внутри и снаружи
Учитывая персоналистскую природу авторитарных государств, неформальные связи между их элитами порой значат больше, чем подписанные документы. Доверие подкрепляется личным знакомством первых лиц и совместными бизнес-интересами на высшем уровне. Значимую роль в такой экосистеме играют «люди-мосты». Если в российско-узбекских отношениях эту функцию традиционно выполнял Алишер Усманов, а в российско-кыргызских все активнее проявляется Илан Шор, то в случае с Душанбе статус ключевого лоббиста закрепился за российским спортивным функционером Умаром Кремлевым, вхожим в высокие кабинеты обеих столиц.
Фундаментальные вопросы безопасности при этом решаются исключительно на уровне первых лиц. Главный ограничитель здесь — политическая биология. В отличие от Кремля, таджикский режим активно готовится к транзиту. Эмомали Рахмон целенаправленно и открыто готовит себе преемника — старшего сына Рустама, спикера Сената и мэра столицы. В прошлом году Рустам Эмомали провел в Кремле первую официальную встречу один на один с Владимиром Путиным, что полностью вписывается в практику негласных «смотрин», без которых в регионе не обходится ни одна передача власти. Это демонстрирует, что в вопросе сохранения режима Россия остается для Душанбе безальтернативным гарантом.
Однако в остальных вопросах Таджикистан не считает себя обязанным сохранять российское монопольное влияние и вполне осознанно пытается диверсифицировать круг своих партнеров. Душанбе сближается в первую очередь с остальными странами Центральной Азии, параллельно развивает отношения с Ираном, арабскими государствами и странами Запада, а также стремится встроиться в растущий интерес нынешней администрации США к региону и его полезным ископаемым.
Отдельный вектор таджикской внешней политики направлен в сторону КНР. Пекин уже стал основным торговым партнером Таджикистана, главным инвестором в его экономику, крупнейшим кредитором, а также важным партнером в сфере безопасности. В Горно-Бадахшанской автономной области Таджикистана действуют единственные в своем роде базы китайской Народной вооруженной милиции, обеспечивающие безопасность таджикско-афганской границы.
На этом фоне некоторые внешнеполитические решения Душанбе в 2026 году выглядят особенно симптоматичными. 9 мая — сакральный праздник, который российское руководство сделало фундаментом не только войны, но и государственной идеологии. Обычно Эмомали Рахмон не пропускал эти торжества, а в 2021 году и вовсе был единственным иностранным гостем на параде. Однако в 2026 году Рахмон не просто проигнорировал мероприятие в Москве (куда, по словам помощника президента РФ по международным делам Юрия Ушакова, никого официально не приглашали), на котором присутствовали лидеры Казахстана и Узбекистана, но отправился с государственным визитом в Китай по приглашению председателя Си Цзиньпина.
Этот жест показал, что у Таджикистана тоже есть пространство для маневра и что Душанбе не во всем обречен зависеть от Москвы. В ходе визита Рахмона в Пекин стороны подписали более 80 документов о сотрудничестве, а Китай пообещал вложить в таджикскую экономику около $ 8 млрд. О таких суммах после визитов в Москву речь не шла даже в тучные для российской экономики годы.
Все это может создавать впечатление, что Россия теряет влияние в Таджикистане в пользу Китая — об этом отчасти беспокоятся даже внутри российского правительства. При этом в Кремле осознают, что его главная привлекательность для союзников в Центральной Азии — это способность обеспечить гарантии безопасности местным режимам. Этого не может предложить ни Китай, ни какая-либо другая страна из-за недостаточного уровня доверия среди политических элит региона.
В отличие от других стран Центральной Азии Таджикистан не смог воспользоваться теми возможностями, которые война в Украине открыла на всем евразийском пространстве. При этом Душанбе не удалось и увернуться от новых кризисов. Москва не пересмотрела свое отношение к Таджикистану даже после открытой просьбы Рахмона, понимая, что в нынешних экономических условиях внутри России она не может предложить ничего сопоставимого с предложениями Китая или других альтернативных партнеров Душанбе. К тому же в стратегические интересы России в Таджикистане не входит развитие экономического взаимодействия или сотрудничество по передовым направлениям в сфере, скажем, технологий.
Для нынешнего российского руководства гораздо важнее геополитическая и репутационная составляющая своего присутствия в республике, основанная на наследии, полученном от СССР. Это наследие настолько весомое, что российскому государству можно, ничего не делая, сохранять влияние в Таджикистане. Однако необходимо понимать: рано или поздно историческое влияние растает, а ему на смену придут союзы и партнерства, обращенные в будущее, а не в общее прошлое. Впрочем, российский политический режим редко мыслит категориями будущего — не только во внешней, но и во внутренней политике, — поэтому перемен в этой сфере от Москвы ожидать не стоит.
