Министр экономического развития Максим Решетников достаточно откровенно охарактеризовал состояние дел в российском бизнесе, выступая на предпринимательском форуме «Мой бизнес» во Всеволожске: «Нам, конечно, нужно создавать новые рабочие места, нужно открывать новые производства, новые инвестиции и так далее (…) В общем и целом мы в последние годы это научились делать. Но мы это научились делать в условиях, скажем так, достаточно спокойного рынка труда. Когда мы понимали, что да, у нас, конечно, у всех дефицит по кадрам, кадры, конечно, искать сложно, зарплаты растут, но тем не менее мы как-то вот с этим всем справлялись, потому что где-то в экономике были резервы». Тем самым Решетников фактически признал, что бизнес оказался в безвыходном положении.
Участники объединения «Опора России» перед недавним заседанием совета директоров ЦБ рассчитывали на снижение ключевой ставки с 15% до 14%, полагая, как выразился президент «Опоры» Александр Калинин, что это станет «позитивным сигналом экономике». Однако ни пространства для роста производительности труда, ни свободной рабочей силы в экономике не осталось. В этих условиях снижение ставки может лишь разогнать инфляцию. Если верны официальные данные, согласно которым инфляция составляет около 5% в годовом выражении, то при безработице на уровне 2% они означают, что в экономике что-то фундаментально не работает. Глава Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП) Александр Шохин также призывал снизить ставку хотя бы на 1 п.п. ЦБ в итоге снизил ставку лишь до 14,5%. Впрочем, никто из тех, кто просил о более решительном смягчении денежно-кредитной политики, не в состоянии объяснить, что бизнес извлечет из снижения ставок по кредитам. Станет инвестировать в расширение производственных мощностей — в ситуации, когда потребители беднеют с каждым месяцем? Попробует поконкурировать с более дешевым импортом из Китая? Поднимет зарплаты, чтобы удержать работников, которых манят военные выплаты?
Когда Владимир Путин недавно обрушился на правительство в связи со слабыми экономическими показателями, он действовал в привычной манере: переложил на технократов ответственность за проблемы, которые сам же для них создал. В этот раз получилось не слишком убедительно. Обычно сдержанный лидер КПРФ Геннадий Зюганов вдруг заявил: «Если вы [Кремль] срочно не примете меры финансово-экономические и другие, то по осени нас ждет то, что случилось в 1917-м году». Что-то явно происходит за кулисами, иначе Зюганов не позволил бы себе таких высказываний. Но что именно и на какие показатели на самом деле смотрит администрация президента, когда решает, какие издержки считать приемлемыми?
Данные Росстата за март показывают, что промышленное производство вернулось к росту: в годовом выражении оно увеличилось на 2,3%, что обеспечило по итогам первого квартала скромный прирост в 0,3%. В этот рост внесли вклад и отдельные гражданские отрасли. Впрочем, например, в текстильной промышленности небольшой прирост, скорее всего, связан с введенным с 1 января запретом на закупку иностранной одежды для нужд вооруженных сил. Так что этот «рост», по сути, означает стагнацию. Вот еще любопытные данные: число заявок на кредиты наличными выросло на 52% в годовом выражении, на кредитные карты — на 102%. Но потребительский спрос при этом не растет. Похожая динамика была в 2010—2013 гг. Учитывая, что реальные зарплаты не растут, как и тогда, домохозяйства, вероятно, вынуждены занимать, чтобы просто удерживаться на плаву.
Рост кредитования обычно носит проциклический характер, сопровождая расширение экономической активности. В нашей же ситуации возникает вопрос: что именно дало сбой в российской экономике. Пока военно-промышленный комплекс и связанные с ним отрасли получают субсидируемые кредиты, в системе сохраняется очаг роста. Отчасти его поддерживают семьи контрактников, тратящие выплаты на крупные покупки, отчасти — представители среднего класса, извлекающие выгоду из санкционного арбитража. Но в целом происходящее показывает, что привычные экономические объяснения не работают, включая те, на которые опираются российские специалисты.
Каждый раз, когда кто-то берет кредит в банке, в экономике появляются новые деньги. Люди и компании занимают, чтобы покупать товары и услуги. При этом цены не растут из-за некой абстрактной «денежной массы», которая якобы определяет, сколько готовы платить потребители. У каждого товара и услуги своя динамика цен — и особенно сильно они начинают влиять друг на друга в условиях структурных шоков, когда дорожают труд, энергия и продовольствие. Когда цены растут, людям приходится занимать больше, чтобы поддерживать привычный уровень потребления до тех пор, пока это возможно. В военной экономике ситуация сложнее: сравнительно низкая инфляция (по крайней мере по сравнению с уровнями 2023−2024 гг.) может, наоборот, сдерживать спрос на кредиты. Более высокая инфляция стимулирует заимствования, если люди ожидают, что их номинальные доходы будут расти быстрее, а значит, реальная стоимость долга со временем будет снижаться. В 2018—2019 гг. Максим Орешкин предупреждал: инфляция опускается слишком низко и это может ударить по кредитованию.
Это рассуждение возвращает нас к словам Решетникова о том, что у бизнеса не осталось резервов. В условиях жесткого рынка труда, когда работников не хватает, бизнес лишен возможности сокращать расходы на труд. Чтобы не работать в убыток, приходится повышать цены. В трудоемких отраслях это проявляется особенно ярко. Именно поэтому услуги — такие как общепит, парикмахерские и салоны красоты — оказывают более устойчивое давление на инфляцию. Если из-за нехватки рабочей силы предприятие не может увеличить выпуск, снижение ключевой ставки будет стимулировать заимствования лишь в той мере, в какой оно готово активнее конкурировать за самый дефицитный ресурс: людей. То, что выглядит как рост потребительских расходов, на деле может отражать лишь инфляцию или попытки тех, чьи доходы выросли в 2023—2025 гг., удержаться на достигнутом уровне.
Есть еще одно обстоятельство. Всякий раз, когда в России расширяется потребительское кредитование, растет импорт, потому что отечественные компании во многих ключевых отраслях неконкурентоспособны (конкуренты из Китая значительно опережают их по уровню автоматизации). В этом году рост импорта еще можно было бы компенсировать за счет высоких нефтяных доходов. Но в любом случае он, скорее всего, усилит инфляцию, если только импорт не будет состоять из оборудования и технологий для повышения производительности.
Мы не знаем, на какие показатели ориентируется Кремль. Не знаем мы и какова реальная инфляция. Вероятно, она выше официальных 5% в годовом выражении, но точно не достигает 15%. Но можно с уверенностью сказать: рост потребительского кредитования сам по себе не означает реального увеличения спроса на большинство товаров и услуг. То, что заимствования растут параллельно со снижением экономической активности из-за постоянных отключений интернета, выглядит ненормально. Нам предлагают поверить в то, что реальные располагаемые доходы выросли на 7,4% в прошлом году? Но это абсурд. Если бы это было так, не было бы никакой рецессии. Инвестиции бизнеса не сокращались бы столь резко.
К разговорам о 1917 годе, зазвучавшим в Госдуме, стоит отнестись серьезно. Похоже, в Кремле приняли их к сведению. Но способен ли его хозяин что-то предпринять — это отдельный вопрос.
