США и Иран продолжают вести переговоры, но периодически обмениваются авиаударами и информационными вбросами. Исход неочевиден. Тем временем Вооруженные силы Украины все еще пользуются стратегическим преимуществом, результативно атакуя логистику противника. В СМИ все чаще пишут о растущем недовольстве среди российских элит. Что-то происходит, но это не придает процессам в России никакой динамики. Система не может изменить курс сама. Это произойдет только в одном случае: если Владимир Путин лично решит пересмотреть цели своей военной кампании.
Суть кризиса, который переживает Россия, хорошо отражает график, опубликованный изданием «Коммерсантъ». На нем показан прогноз развития ВПК и смежных отраслей в сравнении со всеми остальными секторами экономики. Военное производство по-прежнему демонстрирует рост, тогда как остальные отрасли постепенно угасают. Разрыв увеличивается, образуя на графике классические «ножницы». Кремль взвалил на себя непосильную ношу и теперь вынужден разводить лезвия все шире, чтобы хоть как-то поддерживать нынешние (крайне скромные) темпы продвижения на фронте.
Слухи о росте числа недовольных в элитах отражают паралич, охвативший систему выработки решений во власти. Даже глава Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП) Александр Шохин не решается заявить, что повышение налогов убивает экономический рост. Он лишь просит государство «не перегибать палку», чтобы бизнес не уходил в тень, а также добиться от госкомпаний своевременной оплаты услуг подрядчиков. Российским компаниям сегодня тяжело не то что развиваться, а даже просто удерживаться на плаву. По всей стране начали закрываться пункты раздельного сбора отходов. Это достаточно тревожный сигнал, учитывая, что в последние десять лет «мусорная» тема была ключевой в региональной политике, а сам сектор полностью создавался государством. Получается, даже выстроенная система поддержки не может обеспечить бизнесу необходимый уровень доходов.
Автор «Независимой газеты» Михаил Сергеев пишет, что российская экономика зашла в тупик, потому что ЦБ и правительство находятся в состоянии «холодной войны». Структурные перекосы военной экономики разгоняют инфляцию. Чтобы ее обуздать, ЦБ ограничивает кредитование, удерживая ключевую ставку высокой. Однако дорогие кредиты подавляют гражданский сектор, лишая государство налоговых поступлений, которые необходимы для ведения военных действий. Спад в металлургии стал настолько серьезным, что сейчас лишь четыре региона остаются донорами федерального бюджета. Формулировка «холодная война», однако, искажает реальность. У ЦБ в принципе нет рычагов влияния на бюджетную политику, он лишь выполняет свой мандат по управлению ценами — причем в строго заданных политических рамках. И министр финансов Антон Силуанов, когда он заявляет, что «слабину в финансах нельзя допускать в условиях таких масштабных трансформаций в мире», тоже не выглядит человеком, который пытается с кем-то бороться. Его задача — обеспечить финансирование военных расходов. И он будет ее выполнять даже ценой разрушительных для экономики мер.
Политика ЦБ может вызывать раздражение в Кремле, но она полностью соответствует правилам, которые он сами же и установил. Предоставляя бизнесу самому справляться с последствиями высоких ставок, регулятор уходит от главного риска, который прямое вмешательство в экономику создает для российской политической системы. Тот, кому позволено решать, кто выиграет, а кто проиграет, неизбежно накапливает политический вес. Режим подобного не терпит. В результате ведомства действуют строго в рамках своих мандатов и без всякой координации между собой. Любая координация потребовала бы создания новых институциональных платформ, которые — чтобы быть эффективными — должны были бы наделить чиновников реальными полномочиями. Другими словами, эта «холодная война» не является сбоем системы. Она просто так спроектирована: криво и вне логики заботы об общественном благе.
Идеальной иллюстрацией этой кривизны служит недавно принятый закон, разрешающий ЦБ и частным банкам вооружаться, чтобы самостоятельно сбивать украинские беспилотники. Вместо того чтобы взять на себя ответственность и начать покрывать эти расходы из бюджета, государство перекладывает последствия деградации ПВО на бизнес. Хотя вообще-то речь идет об общественном благе. Конечно, те, кто продает соответствующие системы и оказывает сопутствующие услуги, окажутся в выигрыше. Однако они будут выкачивать ресурсы из общего котла, который и так пустеет. Открывая возможности для одних, провал государства внезапно создает новые издержки и барьеры для ведения бизнеса в целом.
Момент выбран хуже некуда. Укрепление рубля и ухудшение экономических условий снизили прибыль финансовых организаций в апреле на 22% по сравнению с предыдущим месяцем. Так что перспектива тратить деньги на собственные системы ПВО топ-менеджеров банков вряд ли порадовала. Тем более что эти расходы вряд ли окажутся разовыми. Это одна из парадоксальных черт российского режима: источником силы для него служит способность ставить на рыночные рельсы и монетизировать собственную некомпетентность. Неудачи в войне против Украины не мешают ему окружать себя новыми группами интересантов.
Ждать внезапного бунта элит бессмысленно. Каждый их представитель слишком сильно вложился в обеспечение собственной безопасности, активы и влияние. Все это мгновенно обесценится, стоит лишь проявить нелояльность. И дело даже не в том, что никто не способен бросить вызов Путину. Выступить против — значит подставить себя под удары остальных игроков, которые с радостью воспользуются шансом доказать преданность боссу и поживиться чужим имуществом. Система научилась виртуозно превращать собственные провалы в бизнес-возможности. Однако впереди Кремль ждет слишком много новых провалов, если он не разрешит конфликт между жесткой денежно-кредитной политикой и раздутыми бюджетными расходами, который становится все более острым из-за ухудшения ситуации на фронте.
Прямо давить на элиты Путин уже не может, поэтому усилиями технократов издержки войны просто размазываются по системе. Но именно эта слабость и держит режим на плаву за счет чистой инерции и нежелания первого лица принимать трудные решения.
