Россия, кажется, определилась со стратегией в ближневосточном кризисе. Она частично замораживает текущие проекты с Ираном, но при этом сохраняет и развивает военно-техническое сотрудничество. Москва пытается одновременно поддержать ключевого партнера и получить дополнительные рычаги влияния на регион. Однако такая линия несет риски: отношения с другими странами Ближнего Востока могут осложниться, а вектор российской политики в регионе станет еще менее предсказуемым.
Внезапный бонус
Кризис вокруг Ирана уже принес России ощутимые дивиденды. В первую очередь это касается нефтяных доходов. Резко выросший спрос и высокие цены почти удвоили выручку: в марте Россия заработала на нефти $ 19,04 млрд — на 9,7 млрд больше, чем в феврале. Отраслевые аналитики считают, что положительный эффект для российского углеводородного экспорта, скорее всего, не будет краткосрочным.
Даже если удастся избежать худшего сценария — масштабного разрушения нефтяной инфраструктуры стран Персидского залива, — мир выйдет из кризиса с опустошенными нефтехранилищами, что продолжит толкать цены вверх. При этом война далека от завершения. Нельзя исключать ни ударов по нефтегазовым объектам Ирана и арабских стран региона, ни продолжения блокировки Ормузского пролива. Кроме того, на фоне событий на Ближнем Востоке растут мировые цены и на газ. Таким образом, кризис уже приносит бюджету России доходы, которые не исчерпаются одним-двумя месяцами.
Добавляет оптимизма Кремлю и ситуация на рынке удобрений. Через Ормузский пролив проходит около 46% мировых морских поставок мочевины и примерно 30% — аммиака. В результате Россия, один из мировых лидеров экспорта удобрений с объемом поставок около $ 13 млрд в год, получит дополнительный рост доходов. Вдобавок кризис скажется на мировом рынке продовольствия, где Россия остается важным игроком, особенно в зерновом сегменте. Выигрыш на этом направлении может оказаться более устойчивым и системным, чем на нефтегазовом рынке, который со временем адаптируется под новую реальность.
Наконец, нельзя забывать о растущем спросе на альтернативные транспортные маршруты. Даже после урегулирования кризиса Ормузский пролив еще долго не будет считаться безопасным. К этому добавляется подорванная репутация Суэцкого канала из-за обстрелов йеменскими хуситами кораблей, идущих этим маршрутом (до появления этой проблемы через него проходило 10−12% всей мировой торговли). Все это может дать мощный стимул для развития Северного морского пути. А для самого Ирана Каспийское море может стать одним из немногих оставшихся вариантов выхода на мировые рынки. Оба фактора открывают для России новые возможности.
Ускользающий контроль
При всех бонусах ситуация для России выглядит далеко не однозначно. Прежде всего, происходящие события совершенно не зависят от Москвы. Попытки России принять участие в урегулировании пока не принесли результата: предложения Москвы выступить посредником на переговорах регулярно озвучиваются, но остаются невостребованными. Без внимания остаются и ее заявления о готовности вывезти обогащенный уран из Ирана. Причина, скорее всего, в том, что Москва не воспринимается в этом конфликте как нейтральный игрок. Несмотря на периодические трения в российско-иранских отношениях, в глазах внешних наблюдателей Кремль выглядит близким партнером Тегерана и соперником США, то есть заинтересованной стороной.
Впрочем, куда более серьезной проблемой для России становится разрушение ее стратегии на Ближнем Востоке. После начала полномасштабного вторжения России в Украину, когда Запад попытался изолировать Москву, значение региона для Кремля резко возросло. Торговый оборот с ближневосточными странами заметно увеличился, они стали важными каналами реэкспорта и параллельного импорта. Например, Турция после 2022 года стабильно входит в тройку крупнейших торговых партнеров России с объемом товарооборота около $ 50 млрд. ОАЭ по итогам 2025 года вошли в топ-10 с показателем $ 12 млрд, а торговля с Египтом достигла $ 10,5 млрд.
Важным звеном российской стратегии был Иран. Через него планировалось создать транспортный коридор «Север — Юг». С экономической точки зрения проект всегда выглядел сомнительным: Евразийский банк развития оценивал необходимые инвестиции в модернизацию инфраструктуры до 2030 года в $ 38 млрд. Российские эксперты также указывали на высокую стоимость проекта и логистическую сложность маршрута. Тем не менее для России коридор имел стратегическое значение — как дополнительный путь для транзита товаров на случай, если Турция или Китай начнут соблюдать западные санкции. Иран при этом казался надежным партнером: сам находясь под санкциями, он не стал бы выполнять требования США и ЕС.
Проблема в том, что проект требует масштабных вложений именно в иранскую инфраструктуру. Москва собиралась построить за свой счет железную дорогу Решт — Астара (160 км), которая должна была соединить российскую и иранскую железнодорожные сети через Азербайджан. Однако одной дороги недостаточно — надо ремонтировать автодороги, строить склады и модернизировать порты в Иране. На фоне постоянных протестов, отключений интернета, израильско-американских ударов и разрушенной инфраструктуры создание полноценного коридора «Север — Юг» выглядит все менее реалистичным.
Похожая ситуация с проектом газового хаба в Иране. Москва рассчитывала с его помощью получить дополнительный маршрут для поставок российского газа: через Азербайджан газ поступал бы в Иран, затем по иранским сетям достигал бы Персидского залива, откуда в сжиженном виде отправлялся бы на мировые рынки. Рентабельность проекта была неочевидной, но в условиях санкций ценилась любая возможность диверсификации. Правда, готовых терминалов СПГ в Иране нет — они только строятся. А в условиях разрушенной иранской инфраструктуры и перекрытия Ормузского пролива эта задумка теперь и вовсе выглядит нереализуемой.
Военные действия пока не привели к краху Исламской Республики, но под угрозой оказались практически все крупные российские проекты в Иране. Показательна судьба АЭС «Бушер», которую строит «Росатом»: за время нынешней войны объект как минимум четыре раза подвергался ударам. В результате работы были остановлены, почти весь российский персонал эвакуирован. Аналогичная ситуация со строящейся тепловой станцией «Сирик» и проектами компании «ЗН Восток», участвующей в разработке как минимум пяти нефтяных месторождений в Иране. Информации об ударах по ним нет, но сохранять там персонал становится опасно.
Проблемы не ограничиваются одним Ираном. Неясной остается ситуация, например, с ОАЭ. С 2022 года через Эмираты в Россию шел значительный объем параллельного импорта (в том числе чипы и микросхемы), а общий товарооборот за это время вырос более чем в два раза. Теперь этот канал оказался под угрозой.
К тому же происходящее создает крайне неприятный прецедент: позиция Москвы на Ближнем Востоке игнорируется даже в тех случаях, когда под прямой удар попадают российские проекты и граждане. Обстрелам уже подвергались дипломатические объекты в Исфахане, здание РПЦ в Тегеране, порт Энзели (важный узел российско-иранской торговли) и уже упомянутая АЭС «Бушер». Часть попаданий, возможно, носила случайный характер. Однако повторные удары по «Бушеру» и атака на каспийский порт говорят о том, что протесты и возмущения Москвы Вашингтон и Тель-Авив полностью игнорируют. Это не может не беспокоить Кремль, чьи дипломаты безуспешно пытались убедить Израиль и США прекратить подобные действия.
Игра Ва-Банк
В нынешних условиях логичным шагом для Москвы становится попытка получить реальные рычаги влияния на происходящие события. Некоторые шаги в этом направлении уже предпринимаются. Так, с марта, по имеющимся данным, Россия могла развернуть поставки Тегерану ударных беспилотников «Герань», представляющих собой модернизированную версию иранского «Шахеда-136».
Если это действительно так, то речь идет о важной трансформации подхода. После 2022 года Москва начала поставлять Ирану новые виды вооружений: учебные самолеты Як-130, ударные вертолеты Ми-28, бронемашины «Спартак» и стрелковое оружие. Однако все это не подходило для ударов по Израилю или США и скорее могло быть использовано для борьбы с повстанцами или протестующими. Договоренности о поставках истребителей Су-35 и ПЗРК «Верба» пока так и оставались на уровне обещаний. Модернизированные «Шахеды» стали первым за последние годы примером, когда Россия передала Ирану вооружение для ударов по силам США, Израилю или странам региона.
Помимо поставок дронов-камикадзе, Москва сделала еще один важный шаг, свидетельствующий о трансформации ее подхода: теперь она предоставляет Ирану разведданные для наведения ракет и беспилотников. Наличие такого военно-технического актива дает России сразу несколько преимуществ: она может провоцировать нестабильность в зоне Персидского залива, получать дополнительные козыри на переговорах с США по Украине и претендовать на роль участника в урегулировании ближневосточного кризиса.
Однако здесь кроется серьезная проблема. Фактически Россия уже стала стороной конфликта, поставляя оружие, которое сегодня активно использует Иран. При этом военными противниками Тегерана выступают не только Израиль и США, но и арабские страны Персидского залива, включая Саудовскую Аравию, ОАЭ и Катар. Даже если они оказались втянуты в противостояние вынужденно, их отношения с Ираном после обменов ударами уже никогда не будут прежними. Поэтому дальнейшее углубление военно-технической поддержки Тегерана грозит создать для Кремля новые проблемы и еще сильнее осложнить его ближневосточную стратегию.
Дилемма Кремля
Россия на Ближнем Востоке оказалась перед сложным выбором. При низкой интенсивности конфликт вокруг Ирана в целом отвечает ее интересам, пусть и с серьезными оговорками. Однако события развиваются стремительно, а их итог остается непредсказуемым. Поэтому Кремль пытается перейти из категории наблюдателей в категорию реальных акторов, влияющих на ситуацию. Пока единственным доступным инструментом для этого остается военно-техническая поддержка Ирана. Но углубление этого курса чревато осложнением положения Москвы в регионе.
Эта дилемма глубже, чем кажется на первый взгляд. Для России значение Ирана не перевешивает совокупного потенциала всех стран Персидского залива. Товарооборот только с ОАЭ более чем в два раза превышает показатели торговли с Ираном. Кроме того, в последние годы шло постепенное сближение с Саудовской Аравией — в частности, стороны согласовали безвизовый режим с 2026 года.
Таким образом, при всех тактических плюсах конфликт вокруг Ирана создает для Москвы серьезные стратегические вызовы, ломая его региональную стратегию и заставляя принимать рискованные решения, которые могут существенно осложнить отношения со значительной частью ближневосточных партнеров.
