Полномасштабная война в Украине не изменила природу российско-китайских отношений, но существенно ускорила процессы, начавшиеся после 2014 года. Военное сотрудничество стало интенсивнее, политическая координация — теснее, а экономическая зависимость Москвы от Пекина — заметнее. При этом обе стороны по-прежнему избегают формального союза, сохраняя максимальную свободу внешнеполитического маневра.
Политическая трансформация российско-китайских отношений
Личные отношения Владимира Путина и Си Цзиньпина остаются ключевым фактором, определяющим динамику двусторонних отношений. Высокий уровень взаимного доверия между лидерами позволяет Москве и Пекину договариваться по самым чувствительным вопросам без создания жестких формальных механизмов взаимодействия.
Во время последнего визита Владимира Путина в Китай стороны продлили действие Договора о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве. Однако ни о создании военного союза, ни о переходе к более глубокой форме межгосударственной интеграции объявлено не было.
После 2022 года некоторые наблюдатели ожидали радикального изменения сложившейся модели отношений. Одни предполагали, что Китай начнет дистанцироваться от России и активнее поддержит санкционную политику Запада. Другие, напротив, прогнозировали стремительную интеграцию и формирование полноценного политического или даже военного альянса России и Китая.
Не произошло ни первого, ни второго. В официальном публичном дискурсе отношения двух стран все еще описываются как «отношения всеобъемлющего партнерства и стратегического взаимодействия, вступающие в новую эпоху». За этой громоздкой формулировкой скрывается принципиально важная особенность: Россия и Китай не готовы брать на себя четко зафиксированные обязательства и превращать партнерство в формальный союз.
Причина такого подхода заключается не только в осторожности или взаимном недоверии. Отсутствие жестких союзнических обязательств оставляет пространство для маневра — как в самих российско-китайских отношениях, так и во взаимодействии с третьими странами. И Москва, и Пекин предпочитают выстраивать отношения с США, ЕС, государствами Ближнего Востока и другими игроками самостоятельно, договариваясь с каждым на собственных условиях и не связывая себя необходимостью постоянно учитывать позицию партнера.
В этом заключается одновременно и сила, и слабость нынешнего российско-китайского сближения.
Сильная сторона состоит именно в отсутствии жестких юридических рамок. Отношения могут сравнительно быстро адаптироваться к меняющейся международной обстановке, поскольку во многом опираются на неформальные договоренности между Владимиром Путиным и Си Цзиньпином. Такая модель позволяет обходить сложные бюрократические процедуры и принимать политические решения на высшем уровне.
Но отсюда же проистекает и главная слабость. За прошедшие годы России и Китаю так и не удалось создать полноценную институциональную инфраструктуру двусторонних отношений. Сотрудничество остается чрезмерно зависимым от личных контактов руководителей и политических сигналов, поступающих сверху. Подобная система плохо приспособлена к решению повседневных проблем. Она способна обеспечить громкие политические декларации — «формирование многополярного мира», «противодействие гегемонии США», «поддержка Глобального Юга», — однако значительно хуже справляется с конкретными практическими задачами на уровне министерств, регионов, банков и компаний.
Как показала практика, личные отношения тоже имеют свои пределы. Владимиру Путину не удалось заручиться поддержкой партнеров по БРИКС в вопросе создания «единой валюты БРИКС». Несмотря на все усилия, замороженным остается и финальное соглашение по проекту «Сила Сибири-2». Когда речь заходит не о высоких принципах международной политики, а о реальных деньгах и инвестиционных проектах, даже самые теплые личные связи далеко не всегда дают результат.
Когда в Москве или Пекине произойдет смена лидеров, эта модель взаимоотношений окажется особенно уязвимой: у системы нет понятного автоматического механизма, который гарантировал бы сохранение прежнего курса. Кроме того, значительная часть усилий нового руководства будет неизбежно направлена на обеспечение внутренней стабильности.
Следующие выборы президента России пройдут в 2030 году, а ближайший XXI съезд КПК состоится осенью 2027 года — именно на нем станет окончательно ясно, останется ли Си Цзиньпин у власти или будет объявлен его преемник. Впрочем, среди экспертов существует консенсус, что Си Цзиньпин продолжит руководить страной, а значит, в обозримой перспективе отношения России и Китая будут по-прежнему определяться персональными договоренностями между Путиным и Си.
Роль США
Одновременно происходит заметная трансформация в российском экспертном сообществе и, по всей видимости, в политическом классе в целом. Россия теперь воспринимает Европейский союз и Соединенные Штаты не просто как государства, поддерживающие Украину, а как участников конфликта и потенциальных противников. В таких условиях перспектива нормализации отношений с Западом выглядит все более призрачной. Одновременно теряет актуальность и стратегия так называемого «обратного Киссинджера», суть которой заключалась в попытке оторвать Россию от Китая путем восстановления отношений между Москвой и Вашингтоном.
На протяжении долгого времени Россия и Китай не могли сформулировать единый внешнеполитический вектор. Москва настаивала на строительстве так называемого «многополярного мира» и открыто выступала против западного доминирования. Китай занимал более сдержанную позицию: оставаясь одним из главных выгодоприобретателей существующей международной системы, Пекин не был заинтересован в ее резком разрушении и, напротив, продолжал интегрироваться в нее все глубже.
Вместо прямой конфронтации Китай предпочитал постепенно наращивать влияние, позиционировать себя в качестве представителя интересов Глобального Юга и использовать недовольство развивающихся стран нынешним мировым порядком. Если российская политика была направлена на открытый пересмотр существующей системы, то китайская — на ее постепенную трансформацию изнутри.
Со временем общий внешнеполитический вектор у Москвы и Пекина все же появился, и он становится все более отчетливо антиамериканским. Это, однако, не означает, что Россия и Китай превращаются в единый блок или что их цели полностью совпадают. Интересы, возможности и представления об оптимальном мировом порядке у двух стран по-прежнему заметно различаются. Однако именно противодействие американскому влиянию постепенно становится той политической рамкой, которая связывает две страны сильнее, чем формальные договоры или идеологические декларации.
Военное сотрудничество
2022 год изменил не содержание российско-китайского сотрудничества, а скорость его развития и масштаб. До февраля 2022 года Россия и Китай развивали военно-техническое партнерство, поскольку оно было взаимовыгодным. После полномасштабного вторжения России в Украину этот процесс резко ускорился: у России исчезли западные альтернативы, а для Китая резко выросла стратегическая ценность Москвы в условиях конфронтации с США.
После аннексии Крыма в 2014 году и введения западных санкций Россия частично лишилась доступа к западным технологиям, финансированию и рынкам. Это заставило Москву ускорить переориентацию на Китай как на альтернативный источник инвестиций, оборудования и кредитов. Российское руководство постепенно отказалось от прежних опасений относительно передачи Пекину чувствительных военных технологий. Если в 2000-е гг. риски такого шага активно обсуждались, то к середине 2010-х гг. в Москве сформировался консенсус, что потенциальные политические и экономические выгоды перевешивают возможные издержки.
Для Китая логика сотрудничества была иной. Российский военно-промышленный комплекс оставался одним из немногих внешних источников технологий, способных ускорить модернизацию Народно-освободительной армии Китая в тех областях, которые имеют решающее значение в потенциальном противостоянии с США и их союзниками. Для Москвы же военно-техническое сотрудничество означало одновременно экспортные доходы, политическое укрепление отношений с Пекином и возможность усилить стратегического конкурента США, не вступая при этом в формальный военный союз.
Цена этой стратегии была очевидна. Россия фактически согласилась на передачу Китаю ряда технологий, несмотря на случаи их последующего нелицензионного копирования китайской стороной. Тем не менее даже во второй половине 2010-х гг. российская оборонная промышленность сохраняла заметное технологическое превосходство в ряде критически важных направлений, включая системы противовоздушной обороны, авиационные двигатели, радиолокацию и отдельные технологии подводного кораблестроения.
Важно отметить, что российско-китайское военно-техническое сотрудничество в тот период вовсе не было закрытой темой. Оно довольно активно обсуждалось в российских СМИ. Для российского ВПК китайское направление было не только политически важным, но и коммерчески выгодным, поскольку вписывалось в общую стратегию продвижения российского оружия на внешние рынки. Поэтому значительная часть того, что сегодня воспринимается как внезапное военное сближение Москвы и Пекина, на самом деле имеет длительную и вполне публичную историю.
Трехлетняя дорожная карта двустороннего военного сотрудничества была согласована еще в 2017 году. Однако по-настоящему значимым рубежом стал 2018 год: после начала торговой войны с США интерес Пекина к сотрудничеству с Россией в сфере стратегических технологий заметно возрос. Именно тогда взаимодействие начало выходить за рамки обычных экспортных поставок вооружений.
Одним из наиболее показательных примеров стали поставки Китаю зенитных ракетных комплексов С-400. Хотя официально о сделке было объявлено уже после появления многочисленных публикаций в российских СМИ, сами переговоры велись еще с начала 2010-х гг. Для Китая эти комплексы представляли особую ценность, поскольку существенно усиливали его возможности в потенциальном конфликте вокруг Тайваня и в более широком противостоянии с США в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Характерно, что руководство «Рособоронэкспорта» публично не выражало опасений относительно кооперации с китайской промышленностью. На вопрос, не боятся ли российские предприятия сотрудничать с китайскими партнерами, генеральный директор компании Анатолий Исайкин отвечал предельно прямо: «Если мы работаем в интересах КНР, то работаем и в своих интересах».
Однако наиболее значимым свидетельством изменения характера двусторонних отношений стало другое решение Москвы: в октябре 2019 года Владимир Путин публично сообщил, что Россия помогает Китаю создавать систему предупреждения о ракетном нападении (СПРН). До этого момента сотрудничество такого уровня в сфере стратегических ядерных технологий в открытых источниках практически не обсуждалось.
СПРН относится к числу наиболее чувствительных элементов системы стратегического сдерживания. До сих пор полноценными системами такого уровня обладали только Россия и США. Точные параметры российского участия остаются неизвестными: речь могла идти о наземном или космическом эшелоне обнаружения, программном обеспечении, обработке информации либо сразу о нескольких компонентах. Но сам факт публичного признания сотрудничества свидетельствовал о беспрецедентно высоком уровне доверия между двумя государствами.
Этот пример позволяет иначе взглянуть на мотивы Москвы. Российская логика заключалась не столько в формуле «Россия и Китай против США», сколько в более прагматичном расчете. Москва была готова передавать Пекину технологии, которые не создавали непосредственной угрозы российской безопасности, но одновременно осложняли стратегическое положение США. Такой подход открыто поддерживался и частью российского экспертного сообщества. Характерно, что сотрудничество по СПРН рассматривалось как возможность одновременно укрепить отношения с ключевым партнером, заработать на экспорте технологий и создать для Вашингтона дополнительные военно-стратегические издержки практически без ущерба для собственной безопасности.
Формальный военный союз Москве и Пекину не нужен — с этим согласны и эксперты, и политические элиты обеих стран. Поэтому наиболее вероятным остается не создание постоянного альянса, а заключение ограниченных по сроку и географии соглашений под конкретные военные задачи, с заранее определенными формами взаимной помощи.
Центральноазиатский сценарий для России?
Если изоляция России продолжится, то в перспективе Китай, вероятно, будет выстраивать отношения с ней по модели, уже опробованной с государствами Центральной Азии. Она предполагает демонстративное уважение к действующему руководству, принципиальный отказ от публичного вмешательства во внутреннюю политику, систематическую работу с государственными и бизнес-элитами и постепенное встраивание китайской экономики в локальные производственные, логистические и технологические контуры.
При этом видимость формального равенства будет сохраняться значительно дольше, чем равенство фактическое. Китай продолжит признавать за Россией статус великой державы, подчеркивать особый характер двусторонних отношений и оказывать российскому руководителю все необходимые дипломатические почести. Однако конкретное содержание сотрудничества будет все сильнее определяться экономической асимметрией: зависимость России от китайского рынка, оборудования, компонентов, финансовой и транспортной инфраструктуры будет расти быстрее, чем встречная зависимость Китая от России.
Речь не идет о буквальном превращении России в еще одну центральноазиатскую республику. Россия сохранит ядерный потенциал, место в Совете Безопасности ООН, собственную военную силу и претензии на глобальный статус. Скорее, она будет постепенно занимать в китайской внешнеполитической системе положение, функционально близкое к положению стран Центральной Азии: политически уважаемого, стратегически полезного, но экономически все более зависимого соседа.
Такая трансформация может сопровождаться характерным разрывом между элитами и обществом. Российская политическая и деловая верхушка, заинтересованная в китайских инвестициях, рынках и технологиях, будет сдерживать публичное недовольство растущим китайским присутствием. На региональном уровне, напротив, будут нарастать опасения по поводу эксплуатации ресурсов, экологических рисков, конкуренции с местным бизнесом и превращения страны в сырьевой придаток и рынок сбыта. В результате официальная риторика о «равноправном стратегическом партнерстве» будет все сильнее расходиться с повседневным опытом экономической зависимости.
Что дальше?
В долгосрочной перспективе интересы Москвы и Пекина совпадают не полностью. Однако существует сценарий, при котором стратегическая ценность России для Китая резко возрастает, — это прямое военное столкновение КНР с США или их союзниками в Азиатско-Тихоокеанском регионе. В таких условиях Россия способна обеспечить Китай поставками нефти, газа и отдельных видов сырья, а также обеспечить функционирование части сухопутной логистики, менее уязвимой для морской блокады.
Именно поэтому в российском экспертном и окологосударственном дискурсе все чаще звучат призывы к более жесткой политике Китая в отношении США. Аргументация обычно строится вокруг идеи, что конфликт с США неизбежен, а значит Пекину выгоднее самому выбрать момент и условия будущего столкновения. Подобные высказывания не обязательно отражают официальную позицию Кремля, однако они демонстрируют, что часть российского политического класса рассматривает усиление китайско-американской конфронтации как стратегически благоприятный для России сценарий.
Для Москвы вовлечение США в масштабный кризис в Азиатско-Тихоокеанском регионе означало бы перераспределение американских военных, финансовых и политических ресурсов. Именно поэтому российская сторона объективно заинтересована в том, чтобы китайско-американское соперничество оставалось максимально острым. Для самого Китая такая логика значительно менее привлекательна: Пекин заинтересован не в войне, а в сохранении условий, которые позволяют ему продолжать экономическое развитие и постепенно менять баланс сил в свою пользу.
После 2022 года изменилась не столько Россия, сколько роль, которую она играет в китайской внешней политике. Для Пекина Москва постепенно превращается из самостоятельного центра силы в важный элемент собственной стратегии глобального соперничества с США. Россия остается ядерной державой и важнейшим политическим партнером Китая, однако все чаще оказывается встроенной в китайскую внешнеполитическую логику, а не наоборот. В этом, вероятно, и заключается главное политическое наследие российско-китайского сближения последних пяти лет.
