Путинская Россия позиционирует участников боевых действий в Украине не как рядовых ветеранов. В логике Кремля они предстают героями и потенциальными представителями новой когорты правящего класса. В послании Федеральному собранию 2024 года Владимир Путин назвал их «подлинной элитой» и заявил, что они должны занимать руководящие должности во власти, бизнесе и образовании. Программа «Время героев» должна была стать публичной витриной этого обещания. На первый набор поступило более 44 тыс. заявок, но отобрано было лишь 83 человека.
Эта программа может создавать «витринные» истории успеха. Но она не решает задачу массовой реинтеграции в гражданскую жизнь. Как отмечали аналитики Riddle Russia, российская система вербовки строится на принципах «смертономики»: высокие зарплаты, подъемные, выплаты за ранения и гибель превратили контракт в финансово привлекательную альтернативу для мужчин из бедных регионов.
Сделка с государством в этом случае включает три элемента. Финансовые стимулы обеспечивают приток добровольцев, общественное признание и почести легитимируют жертву, а перспектива гражданской карьеры превращает службу в инвестицию в будущее. Но именно третий элемент — последующее трудоустройство — Кремль не может обеспечить одним лишь политическим заявлением.
Эксперимент с одной строкой в резюме
В полевом эксперименте, проведенном с мая по август 2025 года, проверялось, что происходит, когда официальный героический статус превращается в обычный гражданский сигнал — строку в резюме. В ответ на реальные вакансии на hh.ru и SuperJob было отправлено 120 вымышленных резюме. Вакансии относились к розничной торговле, логистике, ИТ, административной работе и производству и размещались в Москве, Санкт-Петербурге и менее крупных городах. Кандидатами выступали мужчины 25−35 лет с сопоставимым образованием и опытом работы. Три российских специалиста по подбору персонала изучили случайную выборку резюме и сочли их неотличимыми от настоящих.
Единственное содержательное различие заключалось в строке о военной службе. В каждой паре откликов один кандидат заявлял, что в 2022—2023 гг. служил по добровольному контракту во время «специальной военной операции», а другой — что в тот же период проходил обычную срочную службу. В обоих случаях указывались звание рядового и сходные обязанности.
Эксперимент выявил устойчивое снижение интереса работодателей к резюме «добровольцев»: на заявки со строкой о срочной службе работодатели положительно ответили в 33 случаях из 60 (55%), а на заявки с указанием добровольного участия в войне — в 22 из 60 (36,7%). Другими словами, профиль добровольца получил ровно на треть меньше положительных ответов.
Исследование не сравнивало ветеранов с гражданскими и не оценивало военный опыт сам по себе. Оба кандидата указывали в резюме службу в Вооруженных силах РФ, различался лишь характер этой службы. Задача эксперимента состояла в том, чтобы отдельно оценить значение одного фактора: участия в войне на добровольной основе.
Государственный почет и кадровое недоверие
Официальный язык Кремля объединяет под одной вывеской разные категории участников боевых действий. Кадровые военные, мобилизованные резервисты, контрактники и добровольцы попадают в одну почетную категорию «участников СВО». Работодатели, судя по всему, видят различие, которое официальная риторика пытается стереть: разницу между обязанностью и личным выбором, между исполнением гражданского долга и добровольным участием в войне.
Сам факт положительного ответа или его отсутствия не позволяет точно установить мотив работодателя. Работодатели могут опасаться последствий военного опыта или психологической травмы. Они могут сомневаться в способности кандидата встроиться в коллектив и соблюдать правила компании. Добровольный уход на фронт могут связывать с финансовым отчаянием или идеологическим фанатизмом. Возможно, работодатели опасаются репутационных рисков или хотят политически дистанцироваться от вторжения в другую страну.
Результаты исследования не следует интерпретировать как доказательство скрытых антивоенных настроений. Сторонник режима и его противник могут отклонить одного и того же кандидата по разным причинам. Но у всех возможных объяснений есть одна общая черта: героический сигнал государства не перевесил расчет работодателя. В этом сегменте рынка труда официальный престиж не просто не дал преимущества — он обернулся минусом.
Реинтеграция как административная задача
Действия российского правительства показывают, что оно не рассчитывает, что престиж статуса участника войны сам по себе станет «золотым билетом» на рынке труда. В мае 2025 года, когда начинался эксперимент, власти утвердили общенациональный план мероприятий по повышению уровня трудоустройства участников так называемой СВО. Он предусматривал активную работу с вернувшимися, создание региональных баз вакансий, резервирование вакансий в государственном секторе, а также наставничество, переобучение, адаптацию на рабочем месте и возможные стимулы для работодателей.
Свежие официальные данные показывают и активность, и непрозрачность этого процесса. В марте 2026 года министр труда и социальной защиты Антон Котяков сообщил, что более 55% вернувшихся бойцов трудоустроились или развивают свой бизнес. В декабре 2025 года фонд «Защитники Отечества» отмечал, что работу нашли свыше 66% из
Сравнивать эти цифры напрямую нельзя: одна оценка относится к вернувшимся бойцам в целом, другая — к обратившимся в фонд ветеранам и членам их семей. При этом ни одна не показывает, какую зарплату получают трудоустроенные, насколько устойчива их занятость и соответствует ли работа их опыту и навыкам. Сам факт трудоустройства еще не означает хорошую работу.
Ветеранские организации исходят из того, что работу для вернувшихся нужно специально организовывать, а не считать естественным следствием статуса. В июле 2026 года глава Ассоциации ветеранов СВО в Татарстане отметил, что ветеранам необходимы не только рабочие места, но и социальная интеграция. По его словам, они нередко больше доверяют тем, кто прошел тот же путь. Тамбовское отделение организации заявило, что возможности для трудоустройства и обучения следует создать еще до массового возвращения бойцов. Это не доказывает массового отказа работодателей от найма ветеранов. Однако такие заявления показывают, что и государство, и ветеранские организации воспринимают работу как центральную проблему реинтеграции.
Единой общенациональной квоты, определяющей, сколько ветеранов обязан нанять частный сектор, в России нет. Вместо нее сложился набор региональных правил. Например, в Вологодской области компании со штатом больше 100 человек должны резервировать для граждан, завершивших военную службу, 1% рабочих мест, но не меньше одной вакансии. Норма действует с сентября 2025 года. Такой же порог в 1% для компаний от 100 сотрудников введен в Карелии. В Московской области работодатели с более чем 200 сотрудниками обязаны принять на работу одного ветерана боевых действий. В Татарстане с сентября 2026 года работодатели со штатом больше 200 человек должны резервировать 1% мест. В других регионах используют иные инструменты: субсидии, резервирование вакансий, отдельные программы трудоустройства.
Эксперимент с резюме завершился до того, как большинство этих мер вступило в силу. Поэтому разрыв в откликах лучше всего интерпретировать как сигнал о предпочтениях работодателей до того, как административное давление получило широкое распространение.
В регионах, где квоты уже введены, положительный ответ на резюме кандидата с опытом участия в войне против Украины может говорить не только об уважении к соискателю, но и о формальном исполнении спущенной сверху нормы. Квоты могут помочь ветеранам найти работу, но они не показывают, разделяет ли работодатель героический смысл, который государство приписывает соискателю.
Ветеранский опыт в других странах
Проблема трудоустройства ветеранов не уникальна для России. Исследование Украинского фонда ветеранов 2025 года показало, что более половины опрошенных сталкивались с барьерами при поиске работы. При этом работодатели в целом положительно относились к найму ветеранов: более 40% отметили, что при сопоставимой квалификации предпочли бы такого кандидата. В то же время треть работодателей сообщили, что в их структурах нет программы поддержки ветеранов либо что действующие меры они считают неэффективными. Даже там, где служба обладает гораздо более высокой общественной легитимностью, как в Украине, трудоустройству могут мешать ограничения по здоровью, необходимость адаптировать военный опыт к гражданским профессиям, трудности адаптации на рабочем месте и стереотипы.
Другой пример — США. В 2025 году безработица среди ветеранов, проходивших службу в Вооруженных силах США с сентября 2001 года, составляла 3,6%. Среди мужчин этой группы безработица была ниже, чем среди мужчин без ветеранского статуса. Но и американские исследования указывают на сохраняющиеся трудности с встраиванием военного опыта в гражданскую карьеру. Меры поддержки ветеранов — правовая защита, образовательные льготы, специализированные сервисы и рабочие места в госсекторе — не могут полностью разрешить все сложности перехода военных к гражданской жизни.
Барьеры при трудоустройстве на гражданские должности есть не только у российских ветеранов. Но российский случай интересен тем, что в восприятии работодателей нежелателен не любой военный опыт, «минусом» оказывается именно добровольное участие в войне, а не, например, срочная служба. Приведенные выше результаты исследований по США и Украине не позволяют установить наличие или отсутствие «эффекта личного выбора».
Ограничения данных и главный вывод
Данные эксперимента имеют узкий охват: 60 вакансий на двух платформах за четыре месяца 2025 года. Речь идет о найме через интернет, а не о личных связях, оборонных предприятиях, государственных программах трудоустройства или кандидатах, скрывающих свою службу. Строка о добровольной службе могла одновременно сообщать работодателю и о личном выборе, и о вероятном боевом опыте. Исследование не раскрывает мотивы работодателей и не показывает, что каждый ветеран сталкивается с таким снижением шансов на трудоустройство.
И все же тенденция заметна. В период эксперимента безработица в России находилась на историческом минимуме — около 2,2% — на фоне острого дефицита кадров. Казалось бы, в таких условиях государственный нарратив о службе как знаке мужества, дисциплины и патриотизма должен был прижиться легче. Но добровольцы, сопоставимые с другими кандидатами по остальным характеристикам, получали примерно на треть меньше откликов.
На основе этих данных не следует делать далекоидущий вывод о том, что Россия тайно настроена против войны. Главный политический вывод заключается в другом: Кремль может в официальной риторике нивелировать различия между добровольцами и теми, кто попал на войну не по собственному желанию, однако в глазах гражданского общества это различие сохраняется. Работодатели, судя по всему, отделяют службу как таковую от личного выбора, ношение формы — от добровольного участия именно в этой кампании против Украины. Региональные квоты могут сгладить и замаскировать внешние проявления этого различия, но не могут его искоренить.
Россия пытается закрепить особый статус ветеранов с помощью денег, почестей и привилегий. Слабое звено этой конструкции — признание в повседневной гражданской жизни. Государство может вручать медали, резервировать вакансии и назначать отдельных ветеранов на должности. Оно может обязать работодателя взять такого человека на работу. Но оно не может заставить работодателя вкладывать в военную службу тот смысл, которого ждет Кремль.
На крупнейших российских площадках вакансий в 2025 году строка о добровольном участии в войне не помогала кандидату. Напротив, она снижала число откликов работодателей.
Статья основана на исследовательской заметке, опубликованной в Journal of Peace Research. Данные, код и онлайн-приложение размещены в архиве Zenodo.
