Те, кто следит за российской экономикой, часто критикуют мои еженедельные обзоры за излишний пессимизм. Но откуда взяться оптимизму?
Любой экономический «бум», особенно искусственный, неизбежно закладывает основания для будущего спада. Номинальный рост российской военной экономики достигнут ценой растраты реального роста и долгосрочного потенциала. При этом и сам рост, и этот потенциал еще до начала полномасштабной войны с Украиной были весьма скромными. Даже скачок цен на сырье в 2021 году принципиально ничего не изменил.
Из данных Министерства экономического развития за первый квартал следует, что российский ВВП сократился на 0,3% к уровню прошлого года. Динамика была бы еще хуже, если бы не некоторое улучшение в марте. Впрочем, к точности этих официальных оценок стоит относиться с обоснованным скепсисом.
Российская экономика продолжает демонстрировать удивительную устойчивость, но полезно рассмотреть и более пессимистичные сценарии — хотя бы в качестве мысленного эксперимента.
Консерватиный взгляд: стагфляция
Каков худший возможный сценарий? Этот вопрос вызывает оживленные споры. Преобладающая точка зрения, отражающая позицию ЦБ, Минфина и консервативных российских экономистов, состоит в том, что худший сценарий — стагфляция. Рецессию аналитики не исключают полностью, но считают ее риск умеренным. Согласно этой логике, высокие военные расходы и низкая безработица создают своеобразный конвейер, который обеспечит затяжное ухудшение: слабый или нулевой реальный рост ВВП при сохранении высокой инфляции.
Другими словами, достаточно удерживать военные расходы на текущем уровне, чтобы избежать резкого падения. При этом в номинальном выражении экономика продолжит расти, потому что государственные расходы будут подпитывать деловую активность. В основе этого подхода лежит представление о том, что ключевая задача экономической политики в условиях войны — это контроль над инфляцией. С этим представлением в целом можно и согласиться. Но это не означает, что следует принимать все выводы, которые делаются на его основе.
Если следовать этой логике, в последних данных об инфляции (опросы ЦБ дают 5−5,5% на конец года) можно рассмотреть указание на переход к стагфляции. Потребительская уверенность опустилась до уровней, наблюдавшихся во время первого санкционного шока в 2022 году, что указывает на замедление роста цен из-за сокращения расходов. Показательно и то, что, согласно данным ЦБ о динамике «широкой денежной массы», рост наблюдается в наиболее ликвидной ее части, то есть прежде всего в наличных деньгах. В прочих агрегатах наблюдается сокращение, пусть и слабое. Люди предпочитают иметь быстрый доступ к своим деньгам, а высокие ставки подавляют спрос на кредиты.
В целом это указывает на то, что двигатель российской экономики медленно, но верно изнашивается.
Более мрачный взгляд
Четких прогнозов и конкретных сроков, разумеется, быть не может. Впрочем, сразу оговорюсь: ожидать, что российский режим рухнет в результате экономического кризиса, в любом случае не стоит. Тем не менее важно более детально рассмотреть, как взаимодействуют между собой накопившиеся дисфункции: дефицит рабочей силы, изменившиеся психологические установки населения и бизнеса, а также очевидная нерешительность Кремля в вопросах экономической политики.
Проблема в том, что в условиях, когда ни экономика, ни политика не укладываются в стандартные модели и не реагируют на привычные стимулы, перестают работать и традиционные аналитические рамки.
Проблема линейного мышления
Один из ключевых изъянов «ортодоксального» сценария стагфляции состоит в том, что такие сложные системы, как российская экономика, не реагируют на противоречивые факторы линейно. Рынки и цены тоже редко движутся по прямой. Им свойственна значительная инерция, но со временем они все же смещаются.
Начнем с внешней торговли. Несмотря на признаки восстановления объемов импорта, его структура изменилась: доля инвестиционных товаров снижается, тогда как доля потребительских товаров и готовой продукции в целом растет. Многие наблюдатели видят в этом угрозу будущему производственному потенциалу России, но это лишь часть проблемы. Промышленность и отрасли, выигрывающие от импортозамещения, ежегодно закупают новое оборудование и комплектующие. Может показаться, что речь идет только о будущем. Но есть и нелинейный эффект, который проявляется уже сейчас: по мере исчерпания запасов предприятия вынуждены продлевать срок службы оборудования и экономить на издержках — особенно если цены продолжают расти.
Хотя потребительская инфляция, судя по всему, замедляется, цены производителей в марте выросли на 2% по сравнению с февралем. В условиях хронического дефицита рабочей силы и роста цен на сырье инфляция в промышленности, вероятно, продолжит ускоряться. Давление на маржу никуда не исчезнет. Очень странно в связи с этим слышать разговоры о «нормализации». Российский импорт сейчас примерно на $ 60 млрд ниже, чем в 2021 году. При этом значительная часть поставок идет через посредников с наценкой. В то же время данные об объемах производства не показывают ничего похожего на «бум» в выпуске потребительских товаров в сравнении с 2022 годом.
Нелинейные ограничения и последствия прошлых решений
Эти нелинейные ограничения — результат инвестиционных решений, которые были приняты в прошлом. Каждый раз, когда инвестиции в инфраструктуру сокращаются, создается риск ускорения инфляции в будущем при любой динамике роста спроса. Мы видели реализацию этого риска в 2023—2024 гг. При этом негативные последствия со временем лишь усиливаются, а общие перспективы роста ухудшаются, если наращиванием производственного потенциала приходится жертвовать ради простого перераспределения ресурсов.
Ожидается, что в 2026 году грузооборот РЖД продолжит сокращаться — причем настолько сильно, что этот год может стать худшим для железнодорожной сети за последние 25 лет. В преддверии 2026 года компания сократила и без того слабую инвестиционную программу на 20%, до чуть более 710 млрд рублей. Для сравнения: в 2024 году инвестпрограмма РЖД превышала 1,2 трлн рублей, что в номинальном выражении было рекордным показателем (в реальном выражении рекорда, впрочем, скорее всего, не было.)
Сокращение расходов на развитие уже начинает сказываться на бизнесе. Возможности урезать инвестиции не безграничны, как и возможности распродавать активы (например, офисные здания). Чтобы не накапливать неподъемный долг в ситуации, когда ставки по кредитам запредельно высоки, РЖД придется повышать тарифы на перевозку грузов, что, в свою очередь, увеличит издержки и для производителей, и для потребителей.
Проблемы на рынке труда
Динамика рынка труда в текущих условиях также не подчиняется ни линейной логике, ни привычным «рыночным» правилам. Рынок все сильнее сегментируется: разные отрасли конкурируют друг с другом за дефицитные кадры в экономике, которая не способна воспроизводить рабочую силу и при этом продолжает терять мужчин. При этом «белые воротнички» в сфере услуг сталкиваются с ухудшением условий и растущей конкуренцией, тогда как дефицит рабочих и специалистов (например, квалифицированных врачей) продолжает усиливаться.
Дефицит врачей приводит к нелинейному росту издержек в системе здравоохранения. В результате этого снижается экономическая активность и увеличивается нагрузка на медицину. Официальная статистика, как правило, плохо фиксирует такие эффекты. Когда не хватает рабочих, становится трудно точно оценить, как растут издержки в разных отраслях и какие потери возникнут в будущем. В прошлом году число крупных аварий на объектах коммунальной инфраструктуры достигло 41 — против 24 в 2024 году (без учета менее значительных сбоев). Оценить растущие издержки отложенной модернизации непросто. Все эти эффекты важно учитывать, хоть они и не укладываются в концепцию стагфляции.
Реалистичный риск
Худший сценарий для России — не просто застрять в стагфляции, а оказаться в состоянии затяжной нисходящей коррекции, при которой инвестиции в общественные блага и производственный потенциал будут сокращаться быстрее, чем доходы домохозяйств (хотя и они в итоге начнут снижаться, если государство не компенсирует это за счет трансфертов).
Может пройти не один год, прежде чем последствия сокращения инвестиций явно проявятся в статистике (особенно в системе, которая стремится сохранять занятость ценой более низких зарплат и слабой эффективности и выжимает максимум из существующих активов). А обычный человек почувствует все это лишь спустя годы. Впрочем, четыре с лишним года уже позади.
Сценарий стагфляции выглядит реалистичным при одном важном условии: бюджетный мультипликатор военных расходов (то есть объем ВВП на каждый рубль, потраченный на войну) должен оставаться неизменным. Но это не так. Он уже снижается и, возможно, приближается к границе, за которой его эффект станет отрицательным. В 2021—2024 гг. инвестиции в основной капитал в расчете на душу населения выросли на 70% в номинальном выражении, однако это не привело к заметному росту легкой промышленности. Даже в 2025 году, по данным Росстата, на обрабатывающую промышленность и производства с высокой добавленной стоимостью пришлось лишь 18,3% всех инвестиций. Это меньше, чем совокупная доля недвижимости (15,3%) и строительства (4,1%).
Радикальной перестройки российской экономики не произошло, но драйверы ее роста изменились. Можно, конечно, надеяться, что этот взгляд ошибочен. В конце концов, системы редко ломаются именно так, как ожидается, даже когда тревожные сигналы очевидны.
