Провал переговоров между США и Ираном в Исламабаде открывает путь к дальнейшей эскалации на Ближнем Востоке. К сожалению, это означает углубление глобального экономического шока. Казалось бы, для России это хорошая новость. В апреле нефтегазовые доходы федерального бюджета начнут расти вслед за повышением мировых цен на нефть. К тому же в первую неделю апреля, несмотря на удары украинских беспилотников, подросли объемы отгрузки нефти из портов на Балтийском море — до 2 млн баррелей в сутки. Однако эта привычная логика — чем выше цены на нефть, тем устойчивее российская экономика — больше не работает. Российское правительство получило возможность отложить сокращение расходов, но о восстановлении экономического роста речь не идет. При этом в ближайшие недели и месяцы ближневосточная эскалация рикошетом ударит и по России.
Реальное состояние российской экономики хорошо отражает динамика инвестиций в основной капитал. Заместитель председателя ЦБ Алексей Заботкин недавно заявил, что сокращение инвестиций в 2025 году на 2,3% в реальном выражении не помешало ВВП вырасти на 1%, поскольку «для устойчивого роста производственных возможностей достаточно, чтобы объем инвестиций превышал выбытие основного капитала». Иными словами, если вкладывать в модернизацию и расширение мощностей больше средств, чем теряется из-за их износа, объем выпуска будет расти. Очень характерное для российского технократа заявление. Формально — безупречно корректное. Но к экономике военного времени оно неприменимо. О том, насколько велика вера технократов в то, что упрощенные модели и кейсы из учебников способны объяснить происходящее, можно судить и по предложению главы РСПП Александра Шохина снизить ключевую ставку до 10%. По его мнению, одного этого было бы достаточно, чтобы предприятия начали активно инвестировать. С этим можно было бы согласиться, если бы агрегированные показатели адекватно отражали действительное положение дел. Совокупный объем инвестиций в номинальном выражении в 2025 году был на 33% выше уровня 2019 года. На первый взгляд это внушительный показатель, но он не учитывает ни накопленную инфляцию, ни стремительно снижающийся мультипликативный эффект инвестиций, направляемых на военные нужды. То, что спрос на инвестиционные товары уже опустился ниже уровня 2019 года и продолжает снижаться, служит прямым подтверждением этого.
Основная ошибка Заботкина в том, что он рассуждает так, как будто экономика работает в нормальных условиях, игнорируя фактор войны. Между тем с 2022 года рост производства обеспечивают прежде всего военные инвестиции. При этом создаваемые в результате мощности в значительной степени не подчиняются обычной логике выбытия капитала. Эта логика с оговорками применима лишь к гражданскому сектору. Но и его рост в последние годы был своеобразным: во многом он обеспечивался резким увеличением номинальных доходов и, до середины 2024 года, льготной ипотекой. По оценке консалтинговой компании IBC Real Estate, инвестиции в недвижимость в этом году могут сократиться почти вдвое — до 650−700 млрд рублей. Уже в начале года недельные темпы роста номинальных безналичных потребительских расходов опустились ниже официального годового уровня инфляции — с более чем 20% к концу 2023 года до всего 3,5%. Экономисты на Московском экономическом форуме предупредили о возможном сокращении ВВП на 2% даже при благоприятной динамике нефтегазовых доходов — сейчас этот показатель, по всей видимости, уже уходит в отрицательную зону. Рост цен на сырье будет лишь усиливать инфляционное давление. ЦБ уже дал понять, что на ближайшем заседании совета директоров может сохранить ключевую ставку на текущем уровне.
Другими словами, Заботкин фактически утверждает, что экономика может «устойчиво» расти просто потому, что наращивает военные мощности, которые при этом не выбывают. Это подводит нас ко второй проблеме: негативные макроэкономические условия усугубляются тем, что государство все активнее вмешивается в экономику, чтобы перераспределять ресурсы в пользу войны и держать их под контролем. На этом фоне выглядит абсурдной позиция премьер-министра Михаила Мишустина, который выступает против инфраструктурных и других концессионных проектов, называя их «псевдоконцессиями» из-за отсутствия частного капитала. Эта проблема обсуждается в правительстве с 2017 года и касается сферы, где государственная политика ранее зачастую обеспечивала инвесторам возврат 70−100% вложений уже в первый год, а иногда и без полного исполнения контрактов. Возникает вопрос: насколько слабо государство и насколько ограничена его способность создавать устойчивые условия для роста, если оно не может убедить частных инвесторов вкладываться даже в проекты с фактически гарантированной доходностью? Тем более в условиях, когда права собственности не гарантированы. Неудивительно, что объем ангельских инвестиций — и без того небольшого сегмента российского венчурного рынка — за прошлый год сократился почти на 80%.
Российская экономика угодила в ловушку, расставленную самим режимом. По мере сокращения активности частного сектора выжившие компании все сильнее зависят от государства. Это видно, например, по девелоперам, которые прямо заявляют, что рассчитывают на спрос со стороны государства, а также по поставщикам сырья. Но проблема шире. Объем контрактов, заключенных госкомпаниями с малым и средним бизнесом, достиг пика в 2024 году, а в 2025-м даже немного снизился в рублевом выражении — до уровня ниже 10 трлн рублей, то есть менее 2% ВВП. Те же компании в условиях дефицита рабочей силы все чаще нанимают менее квалифицированных работников. Для самих работников это благо, но для экономики, и без того чрезмерно зависящей от государства, это становится структурной проблемой. Теперь, когда домохозяйства фактически формируют потребительскую рецессию, бизнес будет еще активнее конкурировать за государственные контракты, одновременно сталкиваясь с падением собственной эффективности. Снижение ключевой ставки не решит этих проблем. Оно может немного облегчить положение крупных компаний, на которых держится военная экономика, и позволит части малого бизнеса дольше оставаться на плаву. Но в итоге это лишь ускорит инфляцию и, возможно, вызовет новый всплеск инвестиций в недвижимость — на рынке, где спрос уже не способен поддерживать прежние масштабы строительства.
Любой возможный выигрыш от эскалации войны вокруг Ирана будет нивелирован еще одним фактором, который упускает Заботкин, — распределением капитала внутри тех агрегированных показателей, которыми он оперирует. Инвестиции в ключевую инфраструктуру — дороги, железные дороги, порты — сокращаются, за исключением проектов, напрямую связанных с войной. Объем грузоперевозок РЖД сейчас ниже, чем во время пандемии. Компания начала год с сокращения инвестиционной программы на 20% (до 713 млрд рублей) и одновременно добивается увеличения лимита заимствований. Чтобы поддерживать инфраструктуру, приходится повышать тарифы, что разгоняет инфляцию — особенно в России с ее большими расстояниями и высокой долей транспортных издержек. 6 апреля компания, чтобы привлечь ликвидность, продала московскую штаб-квартиру за 261 млрд рублей.
В 2025 году горнодобывающие компании Урала сократили инвестиции на 2,3% из-за высоких процентных ставок. При этом именно они, по идее, должны выигрывать от надвигающихся сбоев в поставках сырья. Спрос на уголь в странах Азиатско-Тихоокеанского региона будет расти, поскольку им придется чем-то компенсировать дефицит СПГ. Аналогично, повышенный спрос ожидается на металлы и минералы, производство которых зависит от таких компонентов, как серная кислота. Допустим, при небольшом снижении ключевой ставки производители этих ресурсов смогут нарастить инвестиции. Но смогут ли они вывезти и продать большие объемы своей продукции, достаточно ли для этого существующей инфраструктуры?
Будут и менее очевидные последствия. Блокировка Ормузского пролива ударила по поставкам одного из ключевых компонентов для производства полупроводников — гелия (на Катар приходится примерно треть мирового экспорта гелия). При этом, по имеющимся данным, один из пяти российских дата-центров, построенных за последние 10−15 лет, уже сталкивается с техническими проблемами из-за износа оборудования и нехватки комплектующих. Если россиян уже сейчас раздражают перебои с интернетом, что будет, когда развитые страны начнут выкупать все доступные полупроводники, а Китай ограничит их экспорт?
Анализ последствий войны на Ближнем Востоке для России не должен сводиться к подсчету сверхдоходов от экспорта нефти. Представление о том, что российская экономика способна устойчиво расти, основанное лишь на агрегированных показателях, мягко говоря, несостоятельно. Зависимость Украины от импорта в условиях войны хорошо понятна. Российская — куда менее очевидна.
