Заканчивается апрель, который стал для Кремля одним из самых удачных с финансовой точки зрения месяцев за последние годы. Хотя бюджетная статистика еще не обнародована, можно предположить, что нефтегазовые доходы по итогам месяца составят 1,05−1,1 трлн рублей. Не исключено, что впервые с сентября 2025 года федеральный бюджет окажется сбалансированным.
Эта позитивная динамика имеет неплохие шансы сохраниться и в ближайшие месяцы. Надежды на быстрое урегулирование конфликта в Персидском заливе быстро тают, нефть устойчиво держится выше $ 100 за баррель, а отдельные нефтесервисные компании уже строят свои планы исходя из того, что Ормузский пролив будет открыт только во второй половине года. Вероятно, что в итоге бюджет-2026 будет исполнен в соответствии или близко к исходным параметрам, принятым Госдумой прошлой осенью (как и предполагалось в прогнозе на этот год).
Существенное улучшение внешней конъюнктуры уже привело к пересмотру прогнозов по экономическому росту России. Несмотря на то, что в первом квартале ВВП сократился на 1,5%, МВФ в своем весеннем прогнозе оперативно пересмотрел показатель на весь год с +0,8% до +1,1%. О готовности скорректировать свои прогнозы в лучшую сторону заявили и другие финансовые организации, экспертные центры и государственные структуры.
Однако, признавая основания для оптимизма в отношении государственных финансов, стоит сохранять осторожность при его переносе на всю российскую экономику. В отличие от первых лет полномасштабной войны, мы вступаем в период, когда состояние российского бюджета окажется далеко не определяющим экономическое развитие фактором.
На протяжении двух последних десятилетий российская экономика, несмотря на «огосударствление», сохраняла рыночный и относительно либеральный характер. Доходы федерального бюджета составляли всего 16−17% ВВП, при этом до половины всех налогов поступало от пятидесяти крупнейших компаний, многие из которых контролировались государством. Экономика оставалась вполне открытой для капитала, рабочей силы и технологий, что обеспечивало заметную модернизацию и поддерживало позитивные ожидания бизнеса. Главным драйвером роста выступало быстрое развитие сферы услуг, появление новых сегментов и повышение эффективности за счет цифровизации. Бюджетные инвестиции играли заметную роль, но никогда не были определяющим фактором.
Однако с началом полномасштабной войны ситуация кардинально изменилась: на фоне разрыва инвестиционных связей с западными партнерами, а также введенных санкций и ограничений бюджет стал важнейшим инструментом обеспечения роста. В 2025 году расходы только его федеральной составляющей выросли на 18,15 трлн рублей (+73,3% к уровню 2021 года), а накопленный дефицит за 2022−2025 гг. превысил 14,55 трлн. Правительство стимулировало банковское кредитование предприятий (прежде всего ВПК) и населения (через субсидируемые ипотечные программы) — совокупный объем таких вливаний приблизился за эти годы к 17 трлн рублей. Но очевидно, что такую модель невозможно было поддерживать бесконечно.
К 2024 году перед Кремлем встала необходимость выбрать путь дальнейшего развития. Можно было ограничить расходы и дефицит, смирившись с умеренными темпами роста и отказавшись от дальнейшего наращивания военных трат. Можно было попытаться «капитализировать» возросшие доходы населения за счет улучшения бизнес-климата, снижения налогов и расширения экономических свобод — этот подход мог обеспечить более высокие темпы роста даже в условиях войны. Можно было резко повысить налоговое бремя и направить дополнительные средства на достижение военной победы в расчете на последующее «возвращение к нормальности» (именно этим, видимо, объяснялась оговорка Путина о «временном» повышении НДС в конце прошлого года).
В итоге был выбран третий вариант, хотя его эффективность и вызывала серьезные сомнения. Опыт как 2000−2003 гг., так и первых лет войны показывал, что именно ослабление налогового и регулятивного бремени, а не их наращивание, приводит к ускорению роста.
В итоге экономическая политика 2025−2026 гг. доказала ограниченность бюджетного стимула. Повышение налогов и сборов не привело к росту доходов — это сегодня подтверждается динамикой практически по всем направлениям, от «утильсбора» до налога на прибыль. Зато оно заметно подорвало оптимизм предпринимателей. Активность малого и среднего бизнеса снизилась: в прошлом году было закрыто 233 тысячи компаний, а самозанятые стремительно уходят «в тень». Крайне негативный эффект дали и многочисленные запреты и ограничения — от ужесточения миграционной политики до регламентации отдельных сфер услуг и регулярных отключений интернета, дезорганизующих целые отрасли. Не стоит сбрасывать со счетов и последствия масштабного передела собственности. При этом на фоне снижения нефтегазовых доходов и рекордного дефицита бюджета в первом квартале 2026 года власть начала еще сильнее «закручивать гайки». В результате все показатели деловой уверенности и потребительских настроений упали до многолетних минимумов.
Главный вопрос сейчас звучит так: сможет ли неожиданный рост бюджетных поступлений переломить эту негативную динамику? Впрочем, на него можно ответить однозначно: нет.
За последнее время в российской экономике возникло, если так можно сказать, очень много «дыр»: все больше напоминает высохшую губку. Суммарный бюджетный дефицит за последние шесть месяцев составил 6,44 трлн рублей (или 3% ВВП 2025 года). Объем неплатежей в экономике, по последним данным, превысил 8,2 трлн рублей. Задолженность корпоративного сектора по банковским кредитам сейчас удерживается выше 100 трлн рублей. Все это происходит на фоне роста депозитов населения в банках до рекордных уровней и стагнации инвестиций в основной капитал.
Многие эксперты сетуют на запретительно высокую стоимость кредитных ресурсов и обращают внимание на то, что руководство Банка России транслирует в последние недели понятный скепсис относительно перспектив снижения ключевой ставки — но этот момент является все-таки вторичным. Главной причиной специфичности переживаемого момента остаются диспропорции, накопленные в финансовой сфере за последние полтора-два года.
Если оптимистичный прогноз устойчивого притока экспортной выручки и нефтегазовых доходов подтвердится, поступающие средства вовсе не обязательно превратятся не только в инвестиции, но даже и в дополнительный спрос. Минфин не начнет заметно наращивать расходы, пока совокупный дефицит не приблизится к плановым показателям (а для этого до конца первого полугодия потребуется минимум 2 трлн рублей). Корпоративный сектор, скорее всего, направит часть средств на погашение кредитов — к этому, кстати, неоднократно призывал и Путин. Десятки тысяч компаний предпочтут закрыть долги перед поставщиками. Инвестиции же останутся на втором плане: Минэкономразвития уже спрогнозировало их снижение в этом году на 0,5% после падения на 2,3% в прошлом.
Население, которое в последнее время сокращало потребление и переходило на более дешевые товары, вряд ли резко изменит свое поведение. Дополнительные деньги скорее уйдут либо на погашение кредитов, либо на банковские вклады. Банки же в условиях неопределенности разместят их на коротких депозитах в ЦБ или вложат в государственные облигации. Круг замкнется. В итоге, несмотря на «разрядку напряженности» в государственных финансах, реальный сектор не получит стимула к развитию. Показательно, что именно в эти дни Эльвира Набиуллина заявила: говорить об ускорении российской экономики в текущем году пока преждевременно.
Иначе говоря, «сухая губка» российских финансов должна «намокнуть», прежде чем ей снова можно будет «протирать стол». А это потребует времени, денег и восстановления доверия бизнеса и граждан. Потребители должны будут поверить в устойчивость позитивных сдвигов и начать больше тратить. Но этому мешают власти, увеличивая сборы практически на все (последние новации касаются покупок на маркетплейсах и значительной части электроники), повышая налоги и объективно ограничивая траты (например, теми же отключениями интернета). Компаниям потребуется время, чтобы до них добралась часть «нефтяного дождя». А эти ресурсы нужны, чтобы закрыть часть кредитных обязательств (а в некоторых случаях и для того, чтобы подготовиться к оплате ожидающихся налогов на «сверхприбыль») и разрешить проблемы взаимных неплатежей. Государству надо будет сократить дефицит федерального бюджета, закрыть отставание в финансировании региональных бюджетов, найти пути для стабилизации оказавшихся в наиболее сложной ситуации компаний (типа РЖД) и целых отраслей (например, угольной).
В итоге потребуется не менее полугода для того, чтобы волна поступающих средств распределилась по получателям, прошла по цепочкам взаимных платежей, обеспечила оздоровление государственных и корпоративных финансов и — в случае, если Кремль за эти месяцы не предпримет еще каких-то очередных мер давления на экономику — начала менять настроения бизнеса и потребителей. И в случае, если ситуация в Заливе не изменится к лучшему, а в России — к худшему, к концу лета — началу осени в российской экономике сложатся первые предпосылки для возобновления роста.
Однако даже в такой ситуации не нужно переоценивать шансы российской экономики на развитие. Прежде всего потому, что за интегральным показателем темпов роста скрывается разнонаправленная динамика гражданских и военных отраслей (первые демонстрируют спад с осени 2025 года). Даже если бюджет начнет наращивать расходы, это прежде всего будут расходы на войну (уже сейчас заметно снижение темпов набора в армию, а это потребует новой волны повышения оплаты военнослужащим).
Кроме того, сохранение сверхвысоких цен на нефть на протяжении хотя бы полугода выглядит маловероятным. Даже без политического или военного разрешения иранского конфликта мировая экономика начнет замедляться — соответствующие сигналы уже появляются. А вместе с этим уйдет и благоприятная конъюнктура для российских экспортеров.
Наконец, существует риск, что приток дополнительных средств в бюджет лишь усилит самоуверенность Кремля и спровоцирует новые неадекватные решения.
К лету 2026 года российская экономика подошла к состоянию, которое без резкого скачка нефтяных цен грозило серьезным кризисом. Оптимальным выходом из него могла бы стать комбинация из значительной девальвации рубля (на 25−40%), либерализации хозяйственного регулирования и отказа от дальнейшего повышения налогов. Такой сценарий привел бы к снижению реальных доходов населения на 10−12%, но создал бы условия для последующего ускорения экономики.
События вокруг Ирана сняли эти варианты с повестки дня. Рубль, ослабевший в начале марта, полностью восстановился. Наступление на бизнес и ограничения интернета только усиливаются, а борьба с инфляцией удерживает кредитные ставки на высоком уровне. В результате и предприниматели, и граждане продолжают экономить, отказываясь от расширения бизнеса и потребления.
Таким образом, «смоченная» временными нефтяными доходами «губка» российской экономики в ближайшей перспективе, скорее всего, снова начнет высыхать. Сделанный ранее прогноз о затяжном периоде застоя пока остается в силе.
