Расширение украинской кампании дальних ударов по российскому энергетическому сектору усилило роль, которую война играет во внутренней политике России. Власти больше не могут скрывать от граждан реальную цену продолжения боевых действий. Перебои в поставках бензина и дизельного топлива затронули большинство регионов, а в ряде из них до сих пор действуют ограничения на продажу. В аннексированных Крыму и Севастополе свободная реализация периодически приостанавливается. В общей сложности топливный кризис затронул около 50 млн человек.
Ударам подвергся каждый из десяти крупнейших НПЗ, которые вместе обеспечивали 40% производства бензина и дизеля. 8 июля вице-премьер Александр Новак объявил о введении эмбарго на экспорт дизельного топлива и дал понять, что власти готовят дополнительные меры. Украинские дроны атаковали и газовую инфраструктуру, однако эти удары носили точечный характер. В основном пострадали объекты в приграничных регионах — прежде всего в Белгородской области. А целью было сокращение выпуска продукции преимущественно военного назначения (в частности, гелия).
Чтобы продолжать снабжать армию и ее логистику, которая опутывает буквально всю страну, топливо придется и дальше нормировать. Каким окажется кумулятивный эффект для экономики и как в связи с этим Кремль будет вынужден корректировать свои планы, прогнозировать пока рано. При этом важно понимать, что эта кампания не столько создает новые сбои в экономике, сколько усугубляет ущерб, который ей причиняют структурные дисбалансы, вызванные переводом на военные рельсы.
Основной источник дисбалансов — рост военных расходов. Гигантские финансовые ресурсы вливаются в отрасли с низким фискальным мультипликатором. Продукцию военного назначения потребляет почти исключительно государство. При этом расходуется она очень быстро, а запасы требуют непрерывного восполнения. Впрочем, этот же процесс запустил фазу высокого номинального роста экономики, главным драйвером которого стали инвестиции, которые выделялись в небывалых для постсоветской России масштабах. Если до начала полномасштабной войны доля инвестиций в российском ВВП колебалась в районе 20%, то с 2022 года она поднялась до 24%. И хотя, по официальным оценкам, оборонные расходы на 2025 год составляют 7,5% ВВП, реальный их уровень значительно выше, если учесть триллионы рублей льготных кредитов для ВПК.
Еще один эффект, обусловленный ростом военных расходов, — хронический дефицит кадров. Вербовка контрактников и переманивание работников предприятиями ВПК усугубили и без того непростую ситуацию на рынке труда, на который давит груз демографических проблем. За время пандемии COVID-19 Россия потеряла свыше 1,2 млн человек (в основном трудоспособного возраста). С начала полномасштабного вторжения России в Украину потери среди военных убитыми и ранеными составили, по некоторым оценкам, еще 1,4 млн человек.
Война требует все больше и больше ресурсов, вынуждая правительство резать прочие статьи расходов. В противном случае дефицит бюджета был бы еще больше и Минфину пришлось бы наращивать заимствования, дополнительно разгоняя инфляцию, которую и так не удается взять под контроль. В результате снижается качество государственных услуг, сворачиваются инвестиции. И все равно сдерживание инфляции требует удержания ключевой ставки на заградительно высоком уровне. При этом оборонка к уровню цен и ставке нечувствительна — государство дает ей столько, сколько требуется. Рост зарплат, которые платят на предприятиях ВПК, кругами разошелся по всей экономике и спровоцировал настоящий бум потребительского спроса и кредитования. По своему эффекту масштаб кредитования в 2023 году в десять раз перекрыл влияние бюджетного дефицита, констатировал помощник президента Максим Орешкин.
Последовательное повышение ставки во второй половине 2024 года привело к тому, что экономика вошла в состояние «негативного равновесия», из-за чего инвестиции в частном секторе начали стабильно сокращаться. И хотя власти делают акцент на позитиве (рост ВВП на 1% в 2025 году и увеличение реальных доходов на 7%), динамика инвестиций, определяющая потенциал будущего роста, ничего хорошего не обещает. Инвестиции в основной капитал упали на 2,3%. В строительстве рост остановился. Вложения в розничную торговлю отстали от уровня 2021 года более чем на 7%. Инвестиции в транспорт и логистику просели на 30%. Вопреки призывам бизнеса и Кремля, ЦБ удерживает ставку высокой. Сейчас ее значение составляет 14%. Этим регулятор не только буквально задавил инвестиции, но также ослабил потребительское кредитование и в целом обескровил экономику. В то же время естественные монополии вроде РЖД и предприятий ЖКХ, в отличие от оборонных заводов, кредиты при текущем уровне ключевой ставки себе позволить не могут. Из-за этого они повышают тарифы темпами, которые опережают общую инфляцию, усиливая ценовое давление. И это давление не спадет до тех пор, пока война поглощает столько ресурсов.
Дроновые удары по НПЗ усугубляют эти проблемы. В 2025 году цены на бензин выросли более чем на 10%, а с начала этого года прибавили почти 20%. Дизельное топливо дорожало сопоставимыми темпами, разгоняя инфляцию в условиях фактически нулевого экономического роста. Из-за огромных российских расстояний и высокой зависимости от импорта потребительских товаров транспортные расходы стабильно формируют более 10% конечной стоимости для покупателей.
Инфляция вновь ускоряется — и это еще без учета возможных шоков от сбоев в цепочках поставок, вызванных дефицитом топлива. В этих условиях глава ЦБ Эльвира Набиуллина исключила быстрое снижение ключевой ставки, опасаясь «попадания в стагфляцию». И хотя инфляционные ожидания населения и бизнеса пока не проявились в полной мере, рынок облигаций с начала года уверенно закладывает более высокую инфляцию. Это значит, что расходы на покрытие дефицита бюджета будут выше, чем ожидалось.
В действительности экономика России уже угодила в ловушку стагфляции. Взлет цен на топливо усложнит снижение ключевой ставки. Высокая стоимость заимствований продолжит давить как на частные инвестиции, так и на вложения государства в базовую инфраструктуру. Внутреннее производство инвестиционных товаров для реального сектора опустилось ниже уровня 2019 года и находится далеко от пиковых значений, зафиксированных после начала войны. В первом квартале совокупные инвестиции просели на 14%. Но все может быть еще хуже: сохранение жесткой денежно-кредитной политики чревато скатыванием в полноценную рецессию уже в 2026 году.
Дефицит топлива и вызванный им хаос порождают не только макроэкономические эффекты. Они создают вызовы для системы управления. До сих пор военная экономика управлялась преимущественно рыночными методами, а не прямым распределением ресурсов сверху. Это позволяло режиму списывать последствия своих решений на «объективные экономические реалии», якобы находящиеся вне его контроля. Но теперь этот подход не работает, о чем наглядно свидетельствует спад в гражданской промышленности в 2025 году. Производство продукции военного назначения еще может расти. Но в условиях кадрового голода и острого дефицита инвестиций, направленных на повышение производительности труда, этот рост предстоит обеспечивать перераспределением ресурсов из других отраслей.
Перебои в поставках топлива усугубляют ситуацию. Нормирование — выдача QR-кодов, продажа топлива по дням в зависимости от номерных знаков и другие ограничения — позволяет сдержать дефицит. Однако эти меры отравляют деловую активность. Сбои в доставке топлива на АЗС (для этого обычно используются бензовозы) запускают цепную реакцию на всей сети автодорог, усложняя работу другим перевозчикам. Им приходится конкурировать с военными потребителями, которые не ограничены в средствах. Отточенные со времен пандемии методы ручного управления, с одной стороны, позволяют режиму оперативно реагировать на дефицит, а с другой — лишают его возможности системно справляться с его последствиями. Вмешиваясь в работу рынка, чиновники каждый раз создают себе новые проблемы. Это пока не парализует экономику, но усиливает трения (на федеральном уровне и в регионах отношение к принимаемым мерам может быть разным), подпитывающие недовольство населения, и обнажает низкое качество государственного управления.
Расширение дроновой кампании за счет ударов по логистическим центрам Wildberries, крупнейшего российского маркетплейса, также бьет в уязвимое место. Эти удары не просто демонстрируют слабость ПВО. Атакованные хабы служат ключевыми распределительными узлами для множества малых предприятий и крупных ритейлеров, закупающих товары за рубежом. Еще одна проблема для Кремля заключается в том, что Wildberries выступает и в роли кредитора, который финансирует продавцов, использующих его платформу. Маркетплейс уже вынужден экстренно предоставлять малому бизнесу кредитные каникулы. Ущерб от уже совершенных атак оценивается в десятки миллиардов рублей. Банкротство угрожает наиболее конкурентоспособным и адаптивным предприятиям, которые во многом помогли сгладить санкционный шок 2022−2023 гг. Если они не выстоят, государство не сможет восполнить выпавшие мощности.
Удары по НПЗ не способны обрушить российский нефтегазовый сектор. Но его значение для макроэкономической стабильности настолько велико, что даже ограниченный ущерб создает проблемы, которые крайне трудно решить. В условиях жестких финансовых санкций Москва может получать валюту единственным образом — постоянно поддерживая положительное сальдо торгового баланса. Иностранные импортеры покупают рубли, что позволяет российскому банковскому сектору накапливать юани и другие валюты. Основная часть экспортных доходов России по-прежнему приходится на нефть и газ, а цены на них волатильны, поэтому при росте нефтяных котировок курс рубля укрепляется, при их снижении — падает. При этом амплитуда колебаний по сравнению с довоенным периодом выросла.
Рост мировых цен на нефть позволяет Минфину перекрывать бóльшую часть бюджетного дефицита. В июне он сократился и сейчас составляет 2,5% ВВП. Правда, налоги для нефтегазового сектора рассчитываются с задержкой, поэтому из-за текущей рыночной конъюнктуры за лето они снизятся. При этом то, что помогает бюджету, вредит экономике в целом. Если курс рубля заметно укрепится — скажем, до 70 рублей за доллар — и задержится на этом уровне, инфляционное давление снизится (импорт подешевеет), но одновременно с этим окажется подорванной конкурентоспособность отечественных производителей вне ВПК. Министр обороны Андрей Белоусов уже четко дал понять, что экономика, по его мнению, не может себе позволить плавающий курс рубля.
Ни один другой сектор экономики не способен дать России сопоставимый объем экспортной выручки. Без 200−230 млрд долларов, которые ежегодно приносят нефть и газ, вся система попросту рухнет. Другие отрасли могли бы, конечно, обеспечивать больше доходов и налоговых поступлений, но это неизбежно приведет к росту инфляции. К примеру, приток дополнительных доходов от экспорта пшеницы быстро обернется ростом цен внутри страны, поскольку среднестатистическая российская семья тратит на продукты первой необходимости около 40% своего бюджета. К тому же из-за импортозамещения спрос сместился на именно отечественные товары, цены на которые подогреты дефицитом кадров и высокими процентными ставками.
Масштаб имеет решающее значение. На нефтегазовый сектор приходится около 20% ВВП (в зависимости от мировых цен). Данные разнятся, но сельское хозяйство — лидер по привлечению инвестиций с момента введения продовольственных «контрсанкций» в 2015 году — дает менее 4% ВВП и приносит экспортную выручку на уровне $ 40−45 млрд. Производство удобрений дает около $ 15 млрд в год. Металлургия — за исключением добычи редких металлов для ВПК — с 2022 года переживает сильнейший спад: производство находится сейчас на 15-летнем минимуме. Производство алюминия в январе-мае выросло на 7,3% из-за сбоев в поставках из Персидского залива, но все равно остается ниже уровня 2021 года. Экспорт металлов обычно приносит лишь около $ 30 млрд в год. Высокой прибыльностью перечисленные сектора сейчас тоже не отличаются. Соответственно, налоговые поступления тоже не впечатляют.
В конечном счете, чтобы сохранить положительное сальдо торговли и стабилизировать бюджет, Москве придется переложить издержки на население: сдерживать потребление, предельно урезать расходы и сокращать инвестиции. Других вариантов нет. Именно на это и рассчитана украинская кампания ударов беспилотниками — обострить дисбалансы военной экономики. Процентные ставки нельзя снизить без риска разгона инфляции, но при этом они обескровливают гражданский сектор. Инфляция, которую ранее считали почти побежденной, снова готова пойти в рост. В этих условиях наиболее рациональным решением для режима стала бы полная мобилизация экономики, ее окончательное подчинение нуждам войны. Вероятно, Киев исходит из того, что Кремль не пойдет на это из-за политических рисков. А если и пойдет, ущерб, который мобилизация причинит экономике, окажется слишком тяжелым. Как минимум он перечеркнет все достижения, о которых власти рапортовали в последние годы. При этом статус-кво не может сохраняться бесконечно. Пока власти медлят с решением, российская экономика дрейфует в направлении затяжной рецессии.
