Когда официальный представитель Кремля Дмитрий Песков заявил, что Стратегия национальной безопасности США 2025 года во многом соответствует «нашему видению», могло показаться, что Россия и Америка наконец-то сошлись в главном — в совместном неприятии либерального международного порядка.
Однако реакция российской элиты на отказ Вашингтона от международных норм оказалась неожиданно противоречивой: многозначительное молчание Путина, угрозы вперемешку с глумлением, сбивчивые и обиженные заявления чиновников, саркастические насмешки ведущих государственных телеканалов, тревога ультрапатриотичных блогеров и откровенные опасения тяжеловесов российской внешней политики — все это ярко продемонстрировало фундаментальное несовпадение представлений Москвы и Вашингтона о будущем мировом порядке.
Отвергая либеральный институционализм, Россия и США представляют себе новый мировой порядок совершенно по-разному. Москва рассчитывала на классический «многополярный» мир с четко оговоренными сферами влияния. Администрация Трампа предложила принципиально иное — непредсказуемую и изменчивую американскую гегемонию.
Доктрина Монро или многополярность?
Призыв новой Стратегии национальной безопасности США к возрождению Доктрины Монро, требование прекратить расширение НАТО и исключение России из списка «прямых угроз» на первый взгляд идеально укладывались в российское видение многополярного мирового порядка. Казалось, что администрация Трампа, оказывая на Киев давление с целью заставить его пойти на территориальные уступки и отказаться от членства в НАТО, наконец-то дает России именно то, чего два десятилетия не могла добиться вся ее риторика о многополярном мире: легитимацию «законных интересов национальной безопасности» и признание сферы влияния.
Однако Москва неверно истолковала суть документа. Делая акцент на позитивном изменении в виде исчезновения антироссийской риторики, Кремль не понял главного: лозунг «America First» означает вовсе не переход к многополярному концерту держав, а нечто принципиально иное — ничем не сдерживаемую, полностью транзакционную американскую гегемонию. Без оглядки на международное право. Внешняя политика администрации Трампа — это не реализация какой-то грандиозной стратегии, а демонстративный отказ от институциональных рамок, которые ограничивают американское первенство. Именно поэтому ее точнее всего описывает термин «изменчивая гегемония» (mercurial hegemony).
Концепция многополярности продвигалась министром иностранных дел Евгением Примаковым еще в 1990-е годы, а затем к ней обратился Владимир Путин в знаменитой мюнхенской речи 2007 года. С тех пор она стала краеугольным камнем всей российской внешней политики.
Многополярность — крайне гибкое и удобное понятие, смысл которого во многом зависит от аудитории. В упрощенном виде многополярный мир подразумевает существование нескольких центров силы вместо одного (униполярность) или двух (биполярность). При этом официальная российская риторика обычно включает в себя внутренне противоречивые элементы: продвижение «суверенного равенства» для стран Глобального Юга (например, в рамках БРИКС), обоснование и оправдание иерархии для великих держав (где Россия позиционирует себя то как соавтора всего мирового порядка, то как доминирующего игрока на постсоветском пространстве) и защиту «цивилизационного разнообразия» для незападных обществ.
Несмотря на всю гибкость понятия, у многополярности есть одно четкое организующее начало: категорический отказ признавать США гегемоном, который навязывает остальному миру нормативный универсальный порядок, сам при этом его не соблюдая. Двадцать лет Россия успешно эксплуатировала этот разрыв между американской риторикой и реальной практикой, используя войны в Косово и Ираке как доказательство лицемерия Вашингтона.
Трамп закрыл это противоречие, но не за счет большей последовательности, а полностью отказавшись от самой гуманистической риторики. И тем самым лишил Россию ее главного пропагандистского оружия. Не потому, что Америка внезапно стала добродетельной, а потому, что перестала притворяться.
В конце 2025 года российский внешнеполитический эксперт Федор Лукьянов с тревогой писал о том, как отказ администрации Трампа от норм скажется даже на самой скромной версии российского видения многополярности — региональном доминировании в «ближнем зарубежье»: «В российском случае сопредельное пространство, которое для нас значит заведомо больше, чем все остальное, очевидно, — то, что наиболее точно описывается понятием „ближнее зарубежье“. Но работать здесь в постглобальную эпоху конкуренции сфер влияния предстоит во многом учиться заново».
Тревога Лукьянова полностью подтвердилась уже в феврале 2026 года во время визита Джей Ди Вэнса на Южный Кавказ. Визит подчеркнул приверженность США проекту «Маршрута Трампа во имя международного мира и процветания» (TRIPP), который стал краеугольным камнем мирного соглашения между Арменией и Азербайджаном, заключенного при посредничестве США в августе 2025 года. TRIPP — это транзитный коридор через территорию Армении, который соединит Азербайджан с его эксклавом Нахичеванью. Согласно договору, Соединенные Штаты получат в нем 74-процентную долю на 49 лет с возможностью продления еще на 50 лет.
Сделка, явно направленная на вытеснение российского и иранского влияния с Южного Кавказа, по сути означает, что США под видом коммерческого инфраструктурного проекта обосновываются прямо на российском «заднем дворе».
Министерство иностранных дел России заявило, что Москва «готова рассмотреть варианты» присоединения к TRIPP. Вашингтон не ответил. Таким образом, Россию не столько отвергли, сколько подчеркнули ее нерелевантность.
Этот случай наглядно показывает, что «изменчивая гегемония» США распространяется далеко за пределы Западного полушария и проникает в то, что Россия считает своей геополитической орбитой, — причем на условиях, с которыми инструментарий многополярности справиться уже не в состоянии.
Marinera и энергетическая уязвимость
Стратегический паралич Москвы особенно наглядно проявился после действий американских военных против российского танкера у берегов Венесуэлы.
В декабре 2025 года санкционный танкер Bella 1, уходя от преследования американских сил, сменил название на Marinera, нанес на борт российский флаг и получил временную российскую регистрацию. Россия даже отправила подводную лодку для его сопровождения. Несмотря на это, 7 января 2026 года американские силы захватили судно.
В ответ на эти действия российский МИД выступил со стандартным осуждением «нарушения международного права». Владимир Путин ситуацию никак не прокомментировал. Похоже, в Москве решили, что защита одного танкера не стоит риска лишиться возможных уступок от Трампа по Украине.
Marinera входила в состав российского «теневого флота», который используется для обхода санкций в координации с Ираном и Венесуэлой. Захват судна подсветил новую тенденцию в функционировании таких судов: после того как третьи страны под давлением Запада начали исключать их из своих реестров, они начали перерегистрироваться под российский флаг. Инцидент показал: США применяют санкции тогда, когда им это удобно, совершенно не считаясь с российскими интересами.
Даже ультрапатриотичные военные блогеры, обычно требующие жестких действий против врагов России, вынуждены были признать стратегический паралич Москвы. Михаил Звинчук в своем Telegram-канале «Рыбарь», связанном с Минобороны, написал, что «наш флот не успел прийти на помощь», а «решение поменять флаг на российский поставило РФ в крайне неудобное положение» и создало «прецедент для дальнейших операций против всего так называемого „теневого флота“ России». Другой Z-блогер — Александр Коц, ныне работающий в «Комсомольской правде» — растерянно признался, что не знает, как отвечать на эти действия.
Слова Звинчука и Коца — это прямое признание того, что российский государственный флаг больше не защищает танкеры. Последующие события лишь подтвердили их опасения: 1 марта бельгийские и французские силы захватили еще один российский танкер в Северном море, а 20 марта французы взяли следующий.
Захват Marinera произошел сразу после того, как США ввели новые санкции против крупнейших российских нефтедобывающих компаний — «Роснефти» и «Лукойла». Доходы от нефти и газа формируют около четверти российского бюджета и напрямую финансируют войну против Украины. Новые санкции в сочетании с крепким рублем и глобальным переизбытком предложения привели к резкому падению нефтегазовых поступлений: в январе 2026 года они сократились почти на 50% по сравнению с предыдущим годом. Цена на российскую нефть Urals в начале года находилась на уровне почти отрицательной маржи.
Закрытие Ормузского пролива резко взвинтило мировые цены на нефть и дало России временную передышку. Кремль открыто ликовал по поводу внезапного улучшения своей энергетической конъюнктуры. Тот факт, что Urals начал торговаться с премией к Brent и по цене в два раза выше довоенного уровня, а также 30-дневное американское санкционное послабление на российскую нефть в море, привел многих комментаторов к выводу, что главным бенефициаром конфликта в Персидском заливе стала именно Россия.
Впрочем, способность России в полной мере воспользоваться более высокими ценами, возросшим спросом и смягчением санкций ограничена двумя серьезными факторами: упорно крепким рублем (нефть продается за доллары) и почти двукратным ростом стоимости фрахта, вызванным войной в Иране.
Как отмечает известный эксперт по российскому энергетическому рынку Татьяна Митрова: «Более высокие цены действительно дают бюджетное облегчение. Сужение дисконтов и котировки выше бюджетного базового уровня стабилизируют доходы. Но цена — это не то же самое, что структурная прочность. Нефтяной сектор России по-прежнему серьезно ограничен. Основные проблемы — зрелая ресурсная база, технологические ограничения из-за санкций и инвестиционная политика, направленная в основном на поддержку старых месторождений, а не на развитие новых. Свободных производственных мощностей почти нет».
Несмотря на эти структурные слабости, настоящим призом для Кремля может стать созданный прецедент: в расчетах Вашингтона стабильность мирового энергетического рынка теперь приоритетнее жесткости санкционной дисциплины.
Текущая волатильность на глобальном энергетическом рынке вновь вывела на первый план вопрос энергетической безопасности Европы. Путин ответил на это двусмысленной тактикой. С одной стороны, он угрожает полностью прекратить оставшиеся поставки газа еще до того, как ЕС самостоятельно откажется от них в 2027 году. С другой — заявляет, что Россия готова работать с Европой по поставкам нефти и газа, если та решит переориентироваться.
России удалось относительно быстро перенаправить экспорт нефти с европейского рынка на азиатский. Однако адаптация газового рынка — гораздо более длительный и сложный процесс. Россия перенаправляет все, что может, включая танкеры с СПГ и существующие трубопроводные мощности, однако инфраструктура, необходимая для полноценной долгосрочной газовой стратегии в Азии, еще очень далека от завершения. Главный покупатель — Китай — получает при этом значительные скидки по сравнению с теми ценами, которые Россия когда-то получала на европейском рынке. То, что Путин одновременно угрожает Европе и заигрывает с ней, свидетельствует о том, что азиатский разворот не способен полностью компенсировать потерю рынка, с которого Россию методично вытеснили.
Динамика на энергетическом рынке подтверждает, что «изменчивая гегемония» администрации Трампа не исключает транзакционного подхода, который может приносить Кремлю краткосрочные выгоды. Однако Россия не может предсказать, что именно спровоцирует ужесточение или смягчение санкций. Эта неопределенность серьезно осложняет планирование как экономической, так и стратегической деятельности.
Гренландия: сардоническое удовольствие и стратегическая тревога
Угрозы Трампа аннексировать Гренландию внешне выглядели выгодными для Кремля. Однако Путин предпочел по существу отмолчаться, заявив лишь, что России это не касается. Лавров попытался использовать ситуацию в российских интересах, проведя параллель с Крымом: «Крым не менее важен для безопасности России, чем Гренландия — для США». Песков же ограничился многозначительной фразой о том, что Трамп «войдет в историю», не уточнив, правда, в каком именно качестве. За этой двусмысленной фразой скрывается стратегический паралич Москвы: она не может осудить американский военный авантюризм, не подорвав при этом собственные позиции, даже если этот авантюризм напрямую угрожает безопасности России в Арктике.
Впрочем, под слоем schadenfreude (радости, вызванной чужой неудачей) довольно быстро обнаруживается настоящая тревога. Военный блогер Александр Коц в своем Telegram-канале отбросил официальную риторику и заявил прямо: «Трамп хочет присвоить русскую Арктику». По его словам, «США, в теории, могут получить возможность давить на Северный морской путь и ограничивать доступ наших стратегических АПЛ (атомных подводных лодок — прим. ред.) в Арктику».
Шутливое предложение известного пропагандиста Владимира Соловьева «помочь Трампу освободить Гренландию» лишь маскирует реальную тревогу: милитаризация острова Соединенными Штатами напрямую поставит под удар главную базу Северного флота на Кольском полуострове — основу российского потенциала ответного ядерного удара и краеугольный камень всей системы стратегического сдерживания.
Недавнее предупреждение Лаврова о возможных «адекватных контрмерах, в том числе военно-технического характера» — это уже не просто риторика. Это признание реальной стратегической уязвимости.
Противоречивые и растерянные реакции российских официальных лиц красноречиво показывают: Россия — не один из архитекторов или соавторов нового мирового порядка, а лишь зритель, причем даже в Арктике, которая остается одним из наиболее важных для нее регионов.
Новый СНВ и крах стратегической стабильности
Даже в сфере контроля над вооружениями — одной из немногих областей, где США и Россия традиционно находили точки соприкосновения, — подход администрации Трампа не оставляет Москве никакой реальной субъектности.
Последний действующий договор о контроле над ядерными вооружениями между двумя крупнейшими ядерными державами (СНВ-III) прекратил свое действие в феврале. Еще в сентябре 2025 года Путин заявил о готовности в течение еще одного года придерживаться центральных количественных ограничений по договору о СНВ при условии взаимности со стороны Вашингтона. Ответа не последовало. В январе 2026 года Трамп лаконично заявил: «Если истечет — значит, истечет». Когда срок действия договора официально подошел к концу, американская сторона отклонила предложение Москвы о годичной пролонгации. Российский МИД объявил, что Москва более не связана обязательствами по договору, а Песков выразил сожаление и отметил, что Москва оценивает такое развитие событий «негативно».
Не все российские голоса остались столь сдержанными. Военный блогер Александр Коц озвучил осторожное предостережение, которое невольно выдало глубину тревоги: «Президент США предложит нам очередную „очень выгодную сделку“. Выгодную, разумеется, в первую очередь именно Вашингтону. Но не стоит делать уступки противнику в той области, где у нас есть преимущество. Он бы нас так никогда не пожалел».
Хотя Трамп и намекнул на возможность заключения нового договора по вооружениям, его детали и сроки остаются неясными, а условия явно будет определять именно Вашингтон.
Стратегическая беспомощность
Стратегический паралич Москвы наиболее ярко проявился в реакции Путина на смерть своего союзника — Верховного лидера Ирана аятоллы Али Хаменеи. Путин осудил это убийство, заявив, что оно было совершено «с циничным нарушением всех норм человеческой морали и международного права». То, что Путин внезапно заговорил на языке морали и международного права, красноречиво показывает неспособность Москвы дать жесткий ответ на отказ США от привычных либеральных нормативов. А его фактическая неспособность оказать Ирану реальную помощь свидетельствует о том, что Россия не в состоянии материально противостоять американской гегемонии.
Даже прервав недавнее молчание, Путин тщательно избегал прямых упреков в адрес США. Это говорит о том, что в Кремле четко понимают, что даже возможные тактические договоренности по Украине не способны компенсировать фундаментальную несовместимость внешнеполитических повесток двух стран.
«Изменчивая гегемония» США не исключает ситуаций, которые приносят России краткосрочные выгоды — как это произошло в случае войны в Иране. Однако, не понимая правил игры и не имея возможности предугадывать постоянно меняющиеся приоритеты Вашингтона, Москва остается стратегически парализованной.
Россия оказалась в ловушке между «порядком, основанным на правилах», который она двадцать лет последовательно делегитимизировала, и «изменчивой гегемонией» США, которую она не в силах оспорить. Она успешно подорвала старый порядок, но так и не создала достаточной военной и экономической мощи, чтобы уверенно существовать в новом.
Таким образом, после двух десятилетий громкой многополярной риторики Россия оказалась на пороге будущего, которое формируется чужой волей — США и Китая. Первые оперируют в рамках парадигмы «изменчивой гегемонии», а второй оставляет Кремлю шансы только на постепенное подчинение своему доминированию. И многополярность не отвечает ни на один из этих вызовов.
