Внешняя политика Постсоветское пространство

Первые уроки казахстанского «Большого Взрыва»

Владислав Иноземцев об экономических и социальных параллелях между Россией и Казахстаном

Фото: Scanpix

События в Казахстане на несколько дней овладели вниманием российского экспертного сообщества, которое быстро переключилось на другие темы, когда стало яс­но, что российские миротворцы в стране не задерживаются и анонсированное восстановление Российской империи состо­ится не завтра.

Между тем надо иметь в виду, что события в Казахстане заметно отличаются от многочисленных случаев дестабилизации, отмечавшихся на пост­со­ветском пространстве в последние двадцать лет. Начиная с «революции роз» в Грузии в 2003 году и «оранжевой революции» в Украине в 2004—2005 гг., их нить протянулась к событиям в Молдове в 2009 году, в России в 2011-м, в Украине в 2013—2014 гг., в Армении в 2018-м и в Беларуси в 2020 году. Эти революции — как успешные, так и несос­тоявшиеся — объединяла общая причина: нежелание народа терпеть циничное нарушение властью своих обязанностей (в части обеспече­ния честных выбо­ров) или обещаний (как в случае с подписанием договора с ЕС в Украине или изменением политической системы в Армении). Однако ни в одной постсоветской стране экономические проблемы не вы­зыва­ли опасных для власти протестов национального масштаба.

Казахстан стал в этом отношении исключением — особенно ес­ли учесть, что выступления 2011 года в западных областях страны и впечатляю­щие протесты 2016 года в связи с земельной реформой также были обусловлены скорее ценами, чем ценностями. Весьма успеш­ная в экономическом отношении республика (добыча нефти, газа и урана за постсоветский период выросла в 3,3, 6,3 и 15 раз, а масштабные иностранные инвестиции на 79,6% представлены вложениями компаний из США, Великобритании, ЕС и Швейцарии) столкнулась с возмущением городских жителей, лишенных до­ступа к расту­щему национальному богатству (по данным KPMG, около по­ловины национального богатства Казахстана к концу эпохи елбасы принад­лежала менее 200 гражданам). Социальному взрыву сопутствовала высокая (по последним данным 8,7% в годовом исчислении) инфляция, значительный уровень бедности (от 9,9% до 25%, при этом официальная статистика издевательски относит к «бедным» граждан с доходом ниже 70% от прожиточного минимума) и быстро рас­тущее население, средний возраст которого в прошлом году не достигал и 32 лет. При этом Казах­стан как страна с либеральной экономикой, но авторитарной системой по­литической власти десятилетиями накапливал проти­воречия, вытекающие из самой сути «коммерческого го­су­дарства», в кото­ром власть и бизнес обра­зуют неразделимую связку.

Пока сложно судить, чем руководители Казахстана ответят на недовольство населения, которое в ближайшее время никуда само собой не исчезнет, однако первая реакция президента Токаева и его соратни­ков вызывает некоторый оптимизм. Практически в первые же дни протестов было признано, что бедность и региональное неравенство представляют собой явле­ния, с ко­торыми нужно активно бороться. Чуть позже глава государства (который, разумеется, и сам человек не бедный — о его бизнесах и недвижимости известно давно, но они никогда не шли ни в какое сравнение с богатствами семьи Назарбаева) осудил «чрез­мерное» накопление богатств близкими к политикам и чиновникам предпри­нимателями, прямо упомянув при этом семью елбасы, а также признал, что многие госорганы в стране работают как частные коммерче­ские компании (например, таможенная служба, по сути легитимизировав­шая контрабанду из Китая). Правительст­ву было поручено в сжатые сроки разработать программу экономического развития (по­добное поручение уже давалось ровно год на­зад, но в условиях двоевластия так и не было реализовано). Особое вни­мание привлекает инициа­тива по ревизии суверенного фонда «Самрук-Казына», управляющего многими крупными национальными компаниями, и созданию обще­ственного фонда под условным названием «Народу Казахста­на», в который, как ожидается, внесут средства многие крупные пред­приниматели.

Некоторые эксперты уже назвали происходящее пересмотром итогов приватизации и провели параллели с многолетними российскими дискуссиями о желательности дополнительного налогообложения олигархов на основе введения «налога на непредвиденные доходы». Однако в от­личие от России, где круп­ные государственные компании во второй поло­вине 1990-х гг. на основе действовавших тогда законов и правил переш­ли в частные руки, в Казахстане большинство подобных корпораций оста­лись государственными, но до последнего времени управлялись в частных интересах. Поэтому речь идет скорее о переделе влияния, чем собственно­сти — и попытка такой реформы должна беспокоить в большей мере поли­тические классы наиболее авторитарных постсоветских государств, чем рос­сийс­кие элиты. В Казахстане сейчас будут проверяться на прочность неформа­ль­ные схемы владения и бюрократический контроль над финансовыми по­то­ками, а не отношения собственности (оспаривать последние может быть чре­вато ввиду присутствия в стране иностранного капитала, отпуг­нуть ко­торый означало бы положить конец политике многовектор­но­сти).

Казахстан сейчас стоит перед сложной экономической «развилкой»: три десятилетия независимости страна создавала эффективную хозяйственную си­стему, выстраиваемую вокруг сырьевого сектора и управляемую довольно современной бюрократией. Добыча природных ресурсов рос­ла самыми быстрыми на постсоветском пространстве темпами, развивался финансовый сектор, торговля, логистика и интернет-экономика. В то же время диверси­фикация оставалась мечтой: если в 1995 году на добываю­щий сектор прихо­дилось 56% экспорта, то в 2020 году по­казатель достиг 70,2%. Поэтому задачей второго президента остается перевод экономи­ки на более высокий уровень в стремлении повто­рить то, что было достиг­нуто, скажем, монархиями Пер­сидского Залива еще в конце 1990-х гг. с развитием экспортных индуст­риальных зон, оф­шорного банковского биз­неса, строительства и туризма, транзитных авиа­перевозок и т. д. Первые ша­ги Токаева в 2019—2020 гг. говорили о его приверженно­сти реформам, но затягивавшийся «транзит власти» фактически поставил на них крест.

Сегодня задача не сводится только лишь к перераспределению собственности и финан­совых потоков. Не секрет, что Казахстан все годы незави­симости вниматель­но смотрел на Азию в поисках образцов стратегии эко­номического роста. Сотни молодых управленцев получали бизнес-образо­вание в Китае и Корее, а «Назарбаев-университет» возглавляется известным японским профессором Шигео Катсу. Азиатское догоняющее развитие, как из­вестно, всегда начиналось в условиях жесткого авторитаризма и в первые десятилетия не гарантировало быстрого роста уровня жи­зни. Од­на­ко затем потребности экономики требо­вали смягчения политиче­ского режи­ма вплоть до установления демократических систем (Юж­ная Корея — луч­ший тому пример). Сегодняшний Казах­стан напоминает Корею конца 1970-х гг., когда после убийс­тва Пак Чон Хи, заложи­вше­го основы «экономического чуда», начались уже не только хозяйствен­ные, но и политические реформы. Важнейшими задачами для страны явля­ются до­стижение общественного согласия и преодоление последствий ян­вар­ских событий с минималь­ным ущербом для национального единст­ва, прове­дение деолигархизации, сопоставимой по масштабам с борьбой с чеболями, а также придание государству социального характера с пере­ориента­ци­ей на борьбу с бедностью и неравенством. Если в Казахстане найдут баланс между продолжением «азиатской» модернизации и реализацией «европейских» социальных реформ, поступательное развитие страны, серьезно затормозившееся в начале 2010-х гг., может успеш­но про­должиться. Реализация этого сценария не только стала бы про­рывом для самого Казахстана, но и указала бы оптимальное направ­ление реформ для многих других постсоветских стран.

В то же время и России нельзя не обращать внимание на произошедшее в Казахстане, но в несколько ином аспекте. В последние годы российская экономика, по своей структуре очень похожая на казахстанскую, сталкивается со схожими вызовами. По итогам 2021 года российский ВВП превосходит по­казатель 2013 года всего на 7,1% — т. е. за восемь лет рост составил не более трети от казахстанского темпа. Реальные располагаемые доходы граждан со­крати­лись почти на 6,7% — и это даже с учетом разовых выплат, которые происходят все чаще, но при этом не свидетельствуют об экономических достиже­ниях. За чертой бедности (которая установлена в России на уров­не 12 654 руб., или $ 166, втрое более высоком, чем в Казахстане — 24 011 тенге, или $ 54) живет около 12,1% населения. Острота экономичес­кого неравенства в России не меньше, чем в Казахстане, а шансов на ус­корение роста не так уж и много — особенно учитывая новые санкции, перс­пектива введения которых вполне реальна.

Существенным отличием России от Казахстана является самосознание населения и идентичность обоих обществ. В российском случае в качестве идеала принято рассматривать советские и до­­революционные практики, которые предполагали четкие бюрократические иерархии, классовые различия, подчиненность человека государству и от­носительную вторичность национального фактора. В случае Казахстана речь идет о строительстве новой нации и единство народа является гораздо более значимым обстоятельством, в то время как государство и система управления строились на протяжении жизни большинства граждан республики и изначально формировались на отторжении советской системы. Поэтому экономическое неравенство в Казахстане намного сильнее диссонирует с риторикой национального строительства, чем в российском случае. Российское общество ме­нее подвержено потрясениям на экономической основе, но даже с учетом этого обстоятельства события в Казахстане заставляют задуматься.

Ускорение перемен в Казахстане способно актуализировать главную проблему постсоветских экономик: обусловленность собственности нефор­мальными соглашениями с властными элитами и неспособность удержать контроль над активами в нестабильной политиче­ской ситуации. Если бы экономика Казахстана не основыва­лась на подоб­ных схемах, вероятность мятежа была бы ниже, поскольку потеря власти кланами и группами не означала бы утраты ими экономических позиций. Формали­зация отношений собственности, придание прозрачности финансовым потокам и создание раздельно действую­щих социальных лифтов — в сфере предпринимательства, государственного управления и в некоммерческом секторе — залог успешного перехода пост­советских обществ к подлинно не­советской перспективе.

Самое читаемое
  • Билет в один конец
  • Бешеный принтер — обновленная версия
  • Бедные против войны?
  • Взлет и падение ректора Мау
  • Конец России как нефтяной державы
  • Сербия в ловушке кремлевской спецоперации

Независимой аналитике выживать в современных условиях все сложнее. Для нас принципиально важно, чтобы все наши тексты оставались в свободном доступе, поэтому подписка как бизнес-модель — не наш вариант. Мы не берем деньги, которые скомпрометировали бы независимость нашей редакционной политики, а рынок «безопасных» грантов при этом все время сужается (привет, российское законодательство). В этих условиях мы вынуждены просить помощи у наших читателей. Ваша поддержка позволит нам продолжать делать то, во что мы верим.

Ещё по теме
Сербия в ловушке кремлевской спецоперации

Юлия Петровская о том, почему вопрос введения Сербией санкций против Москвы остается открытым, несмотря на выгодный газовый контракт

Путин и «триединый народ»

Олеся Захарова о риторике Путина в отношении Беларуси

Россия и европейский нелиберализм: частичный развод?

Марлен Ларюэль и Джон Хробак о том, как французские крайне-правые с переменным успехом преодолевают свою русофилию

Поиск