Российский режим, как и многие другие автократии, методично выдавливает своих политических оппонентов за границу и одновременно старается лишить их какой-либо опоры внутри страны. В результате политическая эмиграция оказывается вынуждена искать поддержку у внешних акторов для продолжения своей оппозиционной деятельности и сохранения легитимных претензий на участие в определении политического будущего страны.
Часть эмигрантов при этом рассчитывает на военное поражение автократии или даже на ее свержение силовым путем. Однако даже в случае реализации подобного сценария политические перспективы эмигрантских групп в рамках поставторитарного внутриполитического процесса отнюдь не гарантированы.
Абрамс на Красной площади
Иногда диктатуры действительно свергаются через внешнее военное вмешательство. Классические примеры — нацистская Германия в 1945 году и Ирак в 2003-м. В обоих случаях режимы были демонтированы силой, их лидеры предстали перед судом (или погибли), а правящие партии — НСДАП и Баас — официально запрещены. После этого под контролем оккупационных сил начиналось строительство новой государственности с постепенной передачей суверенитета местным властям.
При этом ни в Германии, ни в Ираке не удалось сразу сформировать полностью новую элиту и бюрократию, никак не связанную с предыдущим режимом. Примечательно, что уже через относительно короткое время союзники закрывали глаза на участие бывших генералов вермахта в создании новых вооруженных сил ФРГ в рамках НАТО. Можно вспомнить и риторический вопрос первого канцлера Конрада Аденауэра: «А нужны ли НАТО двадцатилетние генералы?».
В отличие от этого подхода, в Ираке в 2003 году пошли по пути более всеобъемлющей деконструкции: были практически полностью распущены силовые структуры и бюрократия старого режима. Однако оккупационные силы не смогли взять на себя ответственность за поддержание порядка и безопасности в стране. Это решение способствовало дестабилизации Ирака и сильно усложнило последующее построение там устойчивого демократического государства.
В итоге в процессе формирования новой власти полностью обойтись без представителей старого режима не получилось. Среди 97 политиков, занимавших министерские и другие высшие государственные посты в Ираке с 2003 по 2006 год (период перехода от оккупации к свободным выборам и формированию демократического правительства), 38% составляли эмигранты — иракцы, прожившие за пределами страны не менее десяти лет, — а 19% приходилось на курдов и других политиков из северного Ирака, находившегося вне контроля Саддама Хусейна. Еще 26,8% были «внутренними» фигурами, жившими под властью режима вплоть до 2003 года.
В ФРГ ситуация была еще сложнее. Только первый кабинет Аденауэра был полностью свободен от членов нацистской партии или ветеранов Второй мировой войны. Все последующие правительства, вплоть до конца 1980-х гг., так или иначе включали в себя людей с нацистским прошлым или опытом службы в вермахте. При этом канцлерами ФРГ успели побывать как политический эмигрант Вилли Брандт, живший в годы войны в Норвегии и Швеции, так и Гельмут Шмидт — бывший офицер зенитной артиллерии Люфтваффе, участвовавший в блокаде Ленинграда.
Приведенные выше примеры носят во многом радикальный характер. Цена поражения и последующей оккупации Германии исчислялась миллионами жизней не только военных, но и гражданских лиц. Поражение также привело к разрушению многих городов и инфраструктуры, временной утрате суверенитета и разделению страны на протяжении более сорока лет. В случае Ирака само военное вторжение унесло меньше жизней, однако последовавшие за свержением режима Саддама Хусейна внутренние войны и хаос привели к гибели, по меньшей мере, 134 тысяч человек.
Примечательно, однако, что в обоих случаях прежняя бюрократия и военные были частично интегрированы в новую послевоенную элиту. Таким образом, политическим эмигрантам, вернувшимся во власть, приходилось работать в одном правительстве с бывшими членами нацистской партии и ветеранами Второй мировой войны.
События Второй мировой войны или иракской кампании 2003 года невозможно напрямую перенести на современную Россию по целому ряду причин. Во-первых, Россия обладает крупнейшим в мире ядерным арсеналом, который может быть использован в случае экзистенциальной угрозы, что с высокой вероятностью приведет к взаимному ядерному уничтожению. Во-вторых, на сегодняшний день не существует никакой международной коалиции, которая ставила бы своей целью военное вторжение в Россию и насильственный демонтаж существующего политического режима. Некорректно отождествлять такую гипотетическую коалицию со странами, поддерживающими Украину: с 2022 года ни европейские, ни американские политики не заявляли о смене режима как о цели своей политики в отношении России.
Даже если допустить, что условная коалиция НАТО вошла бы в Москву и устранила действующий режим, на нее легла бы непосильная задача поддержания порядка в огромной стране. Добровольно брать на себя такую ответственность никто бы не согласился. В результате пришлось бы договариваться с прежней элитой и выстраивать процесс транзита власти. В таком переходном периоде политическая эмиграция могла бы сыграть определенную роль, однако полностью вывести из игры предыдущую элиту все равно не удалось бы.
Фолкленды 2.0?
Бывает и по-другому. Иногда диктатура после военного поражения вынуждена идти на уступки и постепенные послабления, не дожидаясь внешней оккупации.
Яркий пример — военная хунта в Аргентине. К началу 1980-х гг. режим уже был серьезно ослаблен глубоким экономическим кризисом, ростом массовых протестов и внутренними конфликтами в военной верхушке. В попытке вернуть утраченную легитимность власти пошли на захват Фолклендских (Мальвинских) островов в 1982 году. Однако быстрое поражение в войне с Великобританией окончательно подорвало остатки поддержки хунты.
После падения генерала Леопольдо Гальтьери власть перешла к генералу Рейнальдо Биньоне, при котором начался постепенный демонтаж военного режима: были сняты ограничения на деятельность политических партий, частично восстановлены права профсоюзов, ослаблена цензура, разрешены массовые политические митинги и объявлено о проведении свободных выборов. Осенью 1983 года в стране прошли первые за многие годы конкурентные президентские и парламентские выборы.
Передача власти состоялась 10 декабря 1983 года, когда избранный президент Рауль Альфонсин, лидер Радикального гражданского союза, официально вступил в должность и завершил период военного правления. Новое правительство инициировало расследование преступлений диктатуры: была создана Национальная комиссия по расследованию исчезновений людей, которая собрала свидетельства о тысячах случаев похищений и убийств и подготовила доклад «Никогда больше». На основе этих материалов в 1985 году состоялся суд над руководителями военных хунт. Несколько ключевых фигур режима, включая Хорхе Виделу и адмирала Эмилио Массера, были признаны виновными в преступлениях против человечности и приговорены к длительным срокам заключения.
При этом новое правительство действовало крайне осторожно. Первые процессы касались исключительно верхушки режима — это позволяло избежать открытого противостояния с армией. В 1986—1987 гг. судебное преследование было ограничено двумя ключевыми законами: «Ley de Punto Final» («Закон о конечной точке»), установившим срок для возбуждения новых уголовных дел против военнослужащих за преступления, совершенные в период военной диктатуры 1976−1983 гг., и «Ley de Obediencia Debida» («Закон о должном повиновении»), согласно которому офицеры среднего и низшего звена освобождались от ответственности, поскольку действовали по приказу. В дальнейшем эти ограничения были дополнены президентскими помилованиями конца 1980-х — начала 1990-х гг. В 2000-е гг. эти меры были отменены, и судебные процессы по делам о преступлениях диктатуры возобновились с новой силой.
Чувствительные военные поражения Россия уже пережила в 2022 году: отступление от Киева, оставление Херсона и быстрый отход в Харьковской области. Однако по состоянию на весну 2026 года кажется, что Киев по-прежнему не способен нанести Москве столь же масштабное и однозначное поражение, какое Великобритания нанесла Аргентине в 1982 году. Для реализации подобного сценария потребовалась бы гораздо более масштабная и решительная военная помощь Украине со стороны Запада. На такой шаг западные союзники не пошли ни в 2022 году, ни позже — во многом из опасений вызвать неконтролируемую дестабилизацию внутри России, которая среди прочего может привести к потере контроля над ядерным арсеналом.
В то же время издержки войны и санкционного давления для российской экономики и общества продолжают накапливаться. Поэтому вероятность того, что часть элиты пойдет на ограниченную «оттепель» под давлением социально-экономических проблем, остается ненулевой. При этом далеко не очевидно, что даже такие послабления автоматически откроют дорогу для возвращения оппозиции во власть. А если власть все же решит вести диалог с оппозицией в рамках возможного транзита, возникает встречный вопрос: в какой мере сама оппозиция готова к переговорам и компромиссам по некоторым вопросам? В частности — по ключевой теме, кого из прежней элиты она готова предать суду, а кому предоставить гарантии неприкосновенности и амнистии.
Февраль и Октябрь 1917?
Если попытаться наложить сценарий Февраля 1917 года на современные российские реалии, то картина будет примерно следующей: стихийные вспышки недовольства в разных районах столицы, отказ части силовиков разгонять протестующих и их переход на сторону демонстрантов, последующий коллапс центральной власти и отставка президента. Полностью исключать такой вариант нельзя, хотя он остается крайне маловероятным. В случае внезапного коллапса политической системы возникнет вакуум власти, однако это само по себе не гарантирует успеха либеральной оппозиции.
Пример Ленина, произносящего Апрельские тезисы с броневика, здесь скорее контрпродуктивен: он вернулся в Россию не для переговоров, а для взятия власти вооруженным путем. За исключением отдельных подразделений россиян, воюющих на стороне Украины, подавляющей части российской оппозиции такой вариант вряд ли покажется приемлемым. Если же говорить об участии вернувшейся оппозиции в свободных выборах постпутинской России, то сразу возникает другой вопрос: с какой программой и какими предложениями выйдут на эти выборы «новоприбывшие» политики?
Нельзя сказать, что за 2022−2026 гг. оппозиция совсем не работала над содержательной повесткой. Появился проект «Сто дней после Путина», регулярно проводятся Форумы свободной России и Форумы Юлии Навальной, где эксперты разрабатывают проекты реформ для постпутинского периода. Важно, однако, учитывать контекст, в котором создаются эти документы: продолжающаяся война России против Украины и нахождение большей части оппозиции в Европе, активно поддерживающей Киев. Эти обстоятельства во многом определяют риторику политиков в эмиграции.
Вопрос в том, как эта риторика будет воспринята внутри страны и что именно оппозиционные фигуры смогут предложить российским элитам и избирателям, чтобы к ним прислушались. Одним из потенциальных активов называют тесные контакты с европейскими партнерами, которые теоретически могли бы облегчить процесс нормализации отношений и снятия санкций после окончания войны. Однако реальное влияние российских политиков в изгнании на решения ЕС и ведущих западных стран, скорее всего, останется весьма ограниченным. Ничто не помешает европейцам при благоприятном для них раскладе договориться напрямую с российскими властями в обход оппозиции, если предложение с российской стороны окажется достаточно интересным. Поэтому вопрос о том, каким реальным политическим активом, помимо моральных принципов и антивоенной позиции, обладает российская оппозиция в изгнании, остается далеко не праздным.
Выводы
История знает немало случаев, когда политическая оппозиция, оказавшаяся в эмиграции, впоследствии возвращалась в страну происхождения и вновь включалась в политическую жизнь. Достаточно вспомнить триумфальное возвращение аятоллы Хомейни в Иран после Исламской революции 1979 года: он провел долгие годы в изгнании во Франции, прежде чем возглавить новую власть.
Подавляющее большинство представителей российской оппозиции в изгнании не рассматривают для себя путь вооруженного захвата власти или подпольной борьбы. Наиболее реалистичным вариантом их возвращения выглядит поиск внутри существующей системы тех представителей власти и бюрократии, которые будут готовы инициировать управляемый транзит и вступить в диалог с оппозицией.
Для успеха такого диалога необходимо, чтобы у части элит появился собственный интерес к переговорам и ясное понимание преимуществ, которые может дать сотрудничество с оппозицией. При этом трудно представить, что подобный диалог может вестись с ключевыми фигурами нынешней российской политической элиты — теми, кто напрямую ответственен за развязывание войны, политические репрессии и убийства.
Тем не менее, без определенного компромисса с частью действующей элиты любой управляемый транзит власти выглядит маловероятным. Поэтому перед оппозицией неизбежно встает вопрос о собственных «красных линиях»: с какими представителями системы диалог возможен, а с какими он должен быть полностью исключен.
Наконец, важно, чтобы оппозиция могла предложить обществу образ будущего, выходящий за рамки простого возвращения к довоенному статус-кво. Этот образ должен учитывать и опыт жизни России в условиях войны против Украины и санкций.
