2025 год не принес ни формального окончания войны в Украине, ни масштабного кризиса в России, ни прорывных решений, приближающих стороны к справедливому миру. В этом смысле он выглядит продолжением предыдущих лет — затяжным, изнурительным и не обнадеживающим. И все же именно в 2025 году произошло изменение, которое можно считать символическим и потенциально способным повлиять на ход событий уже в новом году: санкции против России начали подрывать саму основу ее экономической устойчивости — нефтяную ренту.
Этот тезис нередко вызывает скепсис: в публичной и экспертной дискуссии санкции против России часто оцениваются через призму их неспособности остановить войну. Отсюда следует распространенный вывод об их неэффективности или даже бессмысленности. Однако такая логика подменяет критерий оценки. Нефтяные санкции изначально не задумывались как инструмент немедленного прекращения боевых действий. Их задача заключалась в другом — в постепенном снижении нефтегазовых доходов России, то есть финансовой базы ведения войны, при одновременном сохранении российской нефти на мировом рынке, чтобы избежать дефицита и ценового шока. Поскольку Россия остается одним из крупнейших поставщиков нефти в мире, обеспечивая более 10% глобальной добычи, резкое исключение ее объемов неизбежно привело бы к скачку цен, ударило бы по странам-импортерам и могло бы даже увеличить совокупные нефтяные доходы самой России.
Именно этим объясняется кажущаяся противоречивость санкционного эффекта в первые годы полномасштабной войны. С 2022 года Европейский союз принял уже девятнадцать пакетов санкций, однако российская экономика адаптировалась: экспортные потоки были переориентированы, выстроены обходные маршруты для импорта подсанкционных товаров, бюджет продолжал получать значительные нефтегазовые доходы. Для России санкционный режим выглядел как неизбежное, но управляемое ограничение, скорее сдерживающее долгосрочное развитие, чем создающее критические издержки для финансирования войны.
Однако адаптация не тождественна устойчивости. Она сопровождалась ростом транзакционных издержек, устойчивыми ценовыми дисконтами, усложнением и удорожанием торговых и логистических схем, снижением маржинальности и постепенным размыванием нефтяной ренты — процессами, эффект которых накапливался, но долгое время оставался незаметным на уровне бюджета.
На этом фоне американские санкции против России, введенные после возвращения Дональда Трампа в Белый дом, и прежде всего включение в наиболее жесткий блокирующий санкционный список США (SDN List) двух крупнейших российских нефтедобытчиков (государственной «Роснефти» и частного «Лукойла»), — на первый взгляд не выглядели качественно новым элементом санкционной политики. Тем более что ранее в 2025 году в этот список уже были включены менее крупные компании («Сургутнефтегаз» и «Газпром Нефть») и за прошедший период это не привело ни к коллапсу нефтяной отрасли, ни к резкому падению доходов российского бюджета.
Тем не менее, если рассматривать меры против «Роснефти» и «Лукойла» не как очередной символический, спонтанный и вызывающий удивление шаг, а как ключевой элемент последовательной стратегии западных стран по обесцениванию нефтяной ренты России без вытеснения ее нефти с мирового рынка и без дестабилизации глобальных цен, именно этот шаг может оказаться той самой соломинкой в фундаменте всей санкционной архитектуры, которая способна «сломать хребет верблюду».
Носители ренты
Нефтяная рента существует не абстрактно, а концентрируется в конкретных корпоративных структурах, перераспределяющих ее в пользу бюджета. В российских реалиях такими носителями выступают прежде всего крупнейшие вертикально интегрированные нефтяные компании, способные одновременно добывать нефть, обеспечивать ее экспорт, управлять логистикой и перераспределять доходы между рынками и юрисдикциями. В этой системе «Роснефть» и «Лукойл» занимают центральное положение, аккумулируя значительную часть нефтяной ренты и трансформируя ее в фискальные поступления в бюджет России, инвестиции и валютную выручку.
До начала полномасштабной войны «Роснефть» и «Лукойл» являлись системными участниками глобального нефтяного рынка. Они десятилетиями выстраивали зарубежную инфраструктуру, расширяли доступ к международным рынкам сбыта и были глубоко интегрированы в мировые торговые, финансовые и логистические цепочки. Обе компании обладали значительными зарубежными активами — от долей в добывающих проектах до нефтеперерабатывающих мощностей и трейдинговых подразделений в Европе, Азии, на Ближнем Востоке и в Африке. Их бизнес-модели опирались на доступ к международному финансированию, страхованию, фрахту и западным сервисным компаниям. До 2022 года «Лукойл» входил в число крупнейших частных нефтяных компаний мира по капитализации, а «Роснефть», находясь под контролем государства, рассматривалась как ключевой инструмент геоэкономического влияния России на глобальный нефтяной баланс. В совокупности эти две компании обеспечивали около 7 млн баррелей добычи в сутки (порядка 5% мировой нефтедобычи) и формировали ядро экспортной и фискальной устойчивости российской нефтяной отрасли.
Ранние санкционные меры, сосредоточенные прежде всего на торговых ограничениях, логистике, страховании, обслуживании, технологиях и ценовых параметрах торговли нефтью, но не затрагивавшие напрямую крупнейшие корпорации, имели ограниченный эффект на нефтяную ренту. «Роснефть» и «Лукойл» смогли переориентировать экспортные потоки с опорой на теневой флот танкеров, резко нарастили поставки в Индию, Китай и Турцию, использовали альтернативные логистические цепочки и систему посредников, а также частично компенсировали ценовые дисконты объемами поставок, что позволило сохранить формальную финансовую устойчивость бизнеса.
Ключевая особенность этой адаптации заключалась в том, что основные издержки накапливались внутри корпоративного контура, тогда как внешний эффект для бюджета оставался сглаженным. Рост мировых цен на нефть в 2022—2023 годах, а затем усиленная налоговая нагрузка на отрасль позволяли государству изымать значительную часть доходов. Так, по итогам 2024 года нефтегазовые доходы бюджета России, несмотря на санкции, оказались на 26% выше, чем годом ранее. Выручка «Роснефти» выросла до рекордных 10,2 трлн руб. (+10,9% к 2023 году и +15,9% к довоенному 2021 году). Выручка «Лукойла» увеличилась до 8,6 трлн руб. (+8,7% к 2023 году), оставаясь при этом ниже уровня 2021 года (-8,5%). Эти показатели сопровождались значительными выплатами в бюджет: «Роснефть» перечислила более 6 трлн руб. (около 17% доходов федерального бюджета), «Лукойл» — около 2 трлн руб. Совокупные налоговые платежи этих двух компаний превысили суммарные поступления в бюджет от таких отраслей как финансовый сектор, горнометаллургическая и химическая промышленность, электроэнергетика, алмазодобыча, а также связь и коммуникации.
Одновременно «Лукойл» и «Роснефть» столкнулись с заметным снижением чистой прибыли, отражающим рост налоговой нагрузки, увеличение транзакционных издержек и постепенное сжатие маржинальности в условиях постоянно ужесточающегося санкционного режима. Причем негативная динамика ускоряется. По итогам 2024 года чистая прибыль «Роснефти» составила 1,1 трлн руб. (-14,4% год к году), тогда как за январь-сентябрь 2025 года она сократилась до 277 млрд руб. (-70% год к году). У «Лукойла» чистая прибыль в 2024 году достигла 849 млрд руб. (-26,5% год к году), а за январь-сентябрь 2025 года снизилась до 353 млрд руб. (-14,2% год к году), при этом показатель третьего квартала оказался более чем в четыре раза ниже уровня годичной давности. Дополнительное давление на финансовые показатели «Лукойла» оказывает и вынужденная продажа зарубежного бизнеса с активами стоимостью свыше $ 20 млрд, который ранее обеспечивал стабильный приток доходов и валютной выручки. При поставках в Индию и Китай обе компании также ежегодно недополучают миллиарды долларов США, поскольку поставляют нефть с существенным дисконтом. В результате крупнейшие нефтяные корпорации, входящие в тройку самых дорогих компаний в России, фактически превратились в фискальный и корпоративный амортизатор санкционного давления, позволяя государству поддерживать бюджетные поступления ценой падения маржинальности и деградации качества доступа к внешним рынкам.
Пределы «серой адаптации»
По мере ужесточения санкционного режима российская нефть действительно не исчезла с мирового рынка. Напротив, она постепенно была вытеснена в особое пространство параллельной торговли, существующее вне западных финансовых, логистических и ценовых институтов. Сформировался своеобразный рынок санкционной нефти — со своими маршрутами, посредниками, страховыми схемами и расчетами, все дальше уходящими от стандартов глобальной нефтяной торговли.
В этой серой зоне уже работают устойчивые цепочки поставок: теневой флот танкеров, специализированные трейдеры, страховые компании вне юрисдикций стран G7, небольшие банки, обслуживающие недолларовые расчеты, а также независимые переработчики в Азии, готовые принимать повышенные санкционные и репутационные риски ради дополнительной маржи. Расчеты все чаще ведутся в национальных валютах, используются сложные клиринговые схемы, перевалка «борт-в-борт» и флот под флагами удобных, а порой и экзотических юрисдикций.
Для России эта адаптация имеет двойственный эффект. С одной стороны, она позволяет сохранить физические объемы экспорта, с другой — каждый новый виток ухода в серую зону означает дальнейшее сжатие нефтяной ренты. Чем дальше нефть уходит от «белых» рынков, тем выше становятся транзакционные издержки, тем больше — ценовые дисконты, и тем меньшая доля экспортной выручки трансформируется в чистый доход, доступный для налогообложения и изъятия в бюджет. Нефть продолжает продаваться, но приносит России все меньшую реальную фискальную отдачу, и страна превращается из нефтяной сверхдержавы во второстепенного игрока на глобальном нефтяном рынке.
В этом контексте включение «Роснефти» и «Лукойла» в список SDN, обладающий экстерриториальным характером, становится качественно новым этапом санкционного давления. Если ранее крупнейшие российские нефтяные компании могли выступать организаторами и ключевыми участниками параллельного рынка — аккумулировать риски, управлять логистикой и выстраивать отношения с крупными азиатскими покупателями, — то блокирующие санкции подрывают саму возможность такой роли. SDN-статус не просто ограничивает доступ к западной инфраструктуре и финансовой системе, но радикально повышает санкционные риски для всех контрагентов, включая тех, кто уже работает в серой зоне, фактически подводя их под угрозу вторичных санкций со стороны США, которые реально действуют.
Практические последствия этого уже становятся заметны. На фоне этих ограничений нефтеперерабатывающие заводы Турции начали переориентироваться на закупку нефти у альтернативных поставщиков. Индия сократила закупки российской нефти до минимальных уровней с 2022 года, ограничиваясь контрактами с компаниями, не включенными в санкционные списки. Аналогичная динамика наблюдается и в Китае: как государственные корпорации, так и частные предприятия демонстрируют повышенную осторожность, отказываясь от части поставок из России. В конце 2025 года сокращение китайского импорта российской нефти достигло сотен тысяч баррелей в сутки, став одним из наиболее наглядных эпизодов падения спроса с начала войны.
Все это сопровождается усилением ценового давления на российскую нефть сорта Urals. Санкционные риски в сочетании с растущими логистическими и финансовыми издержками, а также необходимостью предоставления дополнительных дисконтов все чаще ставят экспорт отдельных партий на грань безубыточности, а в ряде случаев — и за ее пределы. Часть нефтедобытчиков пока удерживаются в плюсе за счет нулевых или льготных ставок налога на добычу полезных ископаемых (НДПИ), ключевого источника нефтегазовых доходов бюджета. Однако на уровне государственных финансов сужение нефтяной ренты уже становится отчетливым. В ноябре 2025 года нефтегазовые доходы бюджета в годовом выражении сократились до 531 млрд руб. (-33,8%), а по итогам января-ноября 2025 года уменьшились до 8,03 трлн руб., что на 21,4% ниже показателя аналогичного периода предыдущего года. В конце года цена нефти сорта Urals падала до $ 33 в портах Балтийского и Черного морей — минимального уровня со времен пандемии, тогда как дисконт к нефти марки Brent достиг $ 27 за баррель.
При этом в экспертной среде сохраняется скепсис в отношении устойчивости этих трендов и распространено мнение о временном характере возникших проблем. Аргументация обычно строится вокруг способности российской нефтяной отрасли к дальнейшей адаптации, возможностей выстраивать новые обходные маршруты и ограниченной эффективности санкционного контроля со стороны США. В качестве подтверждения приводится опыт «Сургутнефтегаза» и «Газпром Нефти», включение которых в список SDN не сопровождалось резким падением добычи и экспорта, а дополнительные издержки и дисконты при поставках в Индию и Китай со временем вернулись к досанкционным уровням.
Однако такая интерпретация упускает из виду структурный характер происходящих изменений. Речь идет не о разовом ухудшении внешней конъюнктуры, а о последовательном сужении пространства, в котором может существовать российская нефтяная рента. Фактически под SDN-санкциями уже находится около трех четвертей российского экспорта нефти. Эти ограничения усиливают действие санкционного режима, подрывая возможности функционирования в серой зоне. Каждый новый элемент адаптации снижает чистый доход на баррель и требует все больших уступок со стороны государства и самих компаний. Показательно, что «Сургутнефтегаз», на протяжении многих лет стабильно демонстрировавший чистую прибыль, по итогам первого полугодия 2025 года отчитался об убытке в 453 млрд руб.
Адаптация перестает быть источником устойчивости и превращается в механизм постепенного истощения нефтяной ренты. В этом смысле включение «Роснефти» и «Лукойла» в SDN List означает не просто очередное усиление санкционного давления, а попытку лишить Россию даже тех инструментов, которые позволяли ей функционировать в серой зоне мировой торговли нефтью и поддерживать устойчивый поток нефтегазовых доходов. Совокупность наблюдаемых эффектов указывает на то, что нефтяные санкции достигают своей заявленной цели.
