Россия долгое время воспринималась в Центральной Азии (ЦА) не только как гарант внешней безопасности, но и как ключевой фактор политического выживания местных режимов. Фактически за годы сложился негласный, но хорошо понимаемый обеими сторонами политический контракт: Москва обеспечивала элитам определенный уровень стабильности в обмен на их демонстративную лояльность. Однако события последних лет — полномасштабная война против Украины, стремительное падение режима Башара Асада в Сирии, крайне сдержанная реакция Кремля на кризисы в Иране и Венесуэле — свидетельствуют о пересмотре этих неписаных правил.
Сегодня российская политика в отношении дружественных режимов утрачивает черты «патерналистской» опеки. Вместо безусловной поддержки «своих» лидеров Москва все чаще действует как прагматичный арбитр, готовый выстраивать рабочие отношения с любой властью, которая демонстрирует готовность к сотрудничеству на приемлемых условиях.
Москва сдает союзников
В декабре 2024 года в Сирии пал режим Башара Асада. Страну возглавил Ахмад аш-Шараа (Абу Мухаммад аль-Джулани) — лидер группировки «Хайят Тахрир аш-Шам», которую в ЦА считают террористической. Среди ее бойцов по-прежнему немало выходцев из региона.
Беспокойство в странах ЦА вызвало не столько само падение сирийского режима, сколько позиция Москвы. Предоставив Асаду убежище, Россия вскоре начала переговоры с новыми властями, а Владимир Путин лично принял аш-Шараа в Кремле. Складывалось впечатление, что для Москвы приоритет — управляемость власти, а не личность того, кто стоит во главе государства.
Похожим образом Москва вела себя и в отношении других союзников. В июне 2025 года Израиль нанес удары по Ирану, а в январе 2026 года американский спецназ захватил Николаса Мадуро в Венесуэле — в обоих случаях российский МИД ограничился дежурными заявлениями.
Впрочем, и в самом регионе ЦА уже был похожий прецедент. В 2020 году в Кыргызстане в результате очередной народной революции к власти пришел Садыр Жапаров — политик, который долгое время скрывался за границей от преследования властей. Вернувшись на родину, он был арестован и отбывал срок по обвинению в захвате заложников во время протестов 2013 года на руднике Кумтор. Сам Жапаров требовал тогда национализации золоторудного месторождения.
Став президентом, Садыр Жапаров быстро начал демонстрировать лояльность Москве. Кремль, в свою очередь, закрыл глаза на то, что новая власть пришла «с улицы». Еще недавно подобное было немыслимо: режимы, возникшие на волне уличных протестов, в Москва автоматически считала нелегитимными. В Украине Владимир Путин до сих пор отказывается признавать Владимира Зеленского легитимным президентом, ссылаясь на Евромайдан 2014 года как на акт неконституционной смены власти. Никол Пашинян, пришедший к власти в Армении в 2018 году на фоне массовых акций, был принят Москвой только после того, как доказал свою (пусть и условную) лояльность.
Теперь же позиция Кремля стала более прагматичной: вопрос формальной легитимности отошел на второй план, на первом месте — контроль над ситуацией и предсказуемость поведения новой власти.
Автократы под крылом Кремля
После распада СССР страны ЦА стремились минимизировать зависимость от Москвы: создавали собственные армии, закупали оружие за рубежом, налаживали контакты с НАТО. Однако нестабильность в Афганистане и приход талибов к власти в середине 1990-х, рост терроризма и внутренние конфликты — гражданская война в Таджикистане, столкновения между Кыргызстаном и Узбекистаном — быстро выявили уязвимость местных вооруженных сил. Россия оперативно заполнила возникший вакуум безопасности.
В Таджикистане расположена 201-я гвардейская военная база (до 2004 года — 201-я мотострелковая Гатчинская дважды Краснознаменная дивизия, входившая в состав ВС СССР, а затем ВС РФ). По просьбе таджикского руководства российские военнослужащие патрулировали таджикско-афганскую границу и занимались подготовкой местных пограничников.
В 1999 году боевики Исламского движения Узбекистана под командованием Джумы Намангани вторглись из Таджикистана в Баткенский район Кыргызстана, захватив села и заложников. При поддержке России кыргызские и узбекские силы сумели вытеснить их к 2000 году. На волне этих событий в 2003 году в Кыргызстане появилась российская авиабаза «Кант».
В Казахстане Россия сохранила доступ к ключевым военным объектам, включая космодром Байконур и полигоны.
На поддержку Москвы рассчитывал и формально нейтральный Туркменистан с его небольшой армией: весной 2015 года, когда на туркмено-афганской границе возникла угроза вторжения радикальных исламистов, Москва и Ташкент направили туда свои пограничные подразделения для усиления охраны.
Страны региона приобретали российское вооружение по льготным ценам, а в рамках ОДКБ регулярно проводились совместные учения.
При Путине Москва превратилась для центральноазиатских лидеров еще и в гаранта их личной безопасности. В обмен на политическую лояльность Кремль, в отличие от западных партнеров, не требовал реформ, честных выборов или либерализации. Россия воспринималась как наиболее понятный партнер, чему во многом способствовал бэкграунд местных и российских политиков: Путин и руководители стран ЦА — выходцы из одной советской эпохи, говорящие на одном языке и мыслящие схожими категориями.
В 2011 году, когда Нурсултан Назарбаев жестко подавил протесты нефтяников в Жанаозене, Кремль предпочел промолчать. Это было не упущением, а частью негласной договоренности: Москва не вмешивается во внутренние дела в обмен на лояльность.
Со временем в регионе сложилось правило: чтобы рассчитывать на помощь Москвы в кризисной ситуации, необходимо заранее уведомлять ее о наиболее чувствительных процессах — в первую очередь о транзите власти. Отсюда и устойчивое представление, что преемника желательно хотя бы неофициально заранее согласовать с Кремлем.
Все лидеры региона действуют в рамках этой логики. Одна из популярных версий, почему президент Таджикистана Эмомали Рахмон до сих пор не передал власть сыну Рустаму, — недовольство Москвы: преемник якобы слишком неопытен для страны с высокими рисками безопасности из-за близости к Афганистану.
Назарбаев долго продвигал старшую дочь Даригу как возможную преемницу, систематически знакомя ее с российскими элитами. В итоге в 2019 году власть перешла к Касым-Жомарту Токаеву — фигуре, полностью приемлемой для Москвы: выпускник МГИМО, бывший дипломат с карьерой в МИД СССР.
Президент Узбекистана Шавкат Мирзиеев опирается на Россию даже больше, чем его предшественник Ислам Каримов. Его приход к власти в 2016 году во многом обеспечили глава СНБ Рустам Иноятов, известный тесными контактами с российскими силовыми структурами, и олигарх Алишер Усманов, близкий к кремлевским кругам. Старшую дочь Саиду, возглавившую администрацию президента и ставшую фактически вторым человеком в государстве, Мирзиеев последовательно представляет российскому руководству: в 2025 году она провела серию встреч с высокопоставленными политиками в Москве, в том числе с премьер-министром Михаилом Мишустиным.
Впрочем, на практике Москва в вопросах внутренней политики предпочитает доверять самим лидерам региона, а ее «решающее слово» в выборе преемника часто преувеличивают. Главное для Кремля — чтобы новый руководитель сохранил ту же степень лояльности, что и предшественник. В обмен на эту (все более символическую) поддержку центральноазиатские лидеры соблюдают правила игры: активно участвуют в ОДКБ и ЕАЭС, но в международных конфликтах, в центре которых оказывается Россия, неизменно придерживаются нейтралитета.
Примеры такой осторожной линии поведения видны уже давно. После российско-грузинской войны 2008 года ни одна страна Центральной Азии не признала независимость Абхазии и Южной Осетии. При этом в формате ОДКБ они выразили «понимание» российской позиции. Ситуация с аннексией Крыма в 2014 году и войной на Донбассе вызвала похожую реакцию: никто не признал Крым российским, однако при голосовании в Генассамблее ООН по резолюции 68/262 «О территориальной целостности Украины» (27 марта 2014 года) Казахстан и Узбекистан воздержались, а Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан в голосовании не участвовали. Такая осторожность объяснялась наличием собственных неурегулированных территориальных споров: Узбекистан, Кыргызстан и Таджикистан опасались нежелательных параллелей с этнически смешанной Ферганской долиной, Казахстан — с северными областями.
Однако со временем удерживать баланс между желанием угодить Москве и защитой собственных интересов становилось все труднее.
Зависимость без гарантий
Полномасштабное вторжение России в Украину пробудило у центральноазиатских элит давние страхи: Россия может быть не только гарантом безопасности, но и источником угроз.
Первой реакцией стало укрепление связей с другими внешними игроками, включая КНР, США и ЕС. Однако ни один из этих партнеров не смог (или не захотел) нарастить присутствие в сфере безопасности региона до уровня, который позволил бы ему стать полноценной альтернативой России.
Для Китая приоритетом остается экономическая экспансия, а не формирование системы коллективной обороны. Пекин последовательно избегает обязательств, способных втянуть его в прямое военное вмешательство. Некоторые источники считают, что КНР наращивает силы безопасности в Таджикистане. В том числе предполагается существование китайской секретной военной базы недалеко от Ваханского коридора и горной границы Таджикистана с северо-восточной частью Афганистана (Душанбе и Пекин эту информацию официально не подтверждают). Но эти усилия в любом случае направлены на защиту собственных, китайских, интересов — инвестиций, граждан КНР, транспортных коридоров — от трансграничных угроз, исходящих в первую очередь из Афганистана. Здесь действует классическая логика страхования рисков, а не готовность брать на себя ответственность за безопасность партнеров.
После начала полномасштабной войны России против Украины в 2022 году Китай публично подтвердил приверженность территориальной целостности и суверенитету государств Центральной Азии. Однако за декларациями не последовало ни институционализации военных гарантий, ни заметного расширения военно-технической помощи. Рост закупок китайского вооружения странами региона — процесс не новый. Он начался задолго до 2022 года и объясняется прежде всего экономическими и техническими преимуществами китайской продукции по сравнению с российскими образцами. Речь идет о диверсификации поставщиков, а не о фундаментальной смене архитектуры безопасности.
Пик западного присутствия в регионе пришелся на период операции США и НАТО в Афганистане, когда регион рассматривался как элемент логистической и антитеррористической инфраструктуры. По мере сворачивания миссии интерес США и Брюсселя к Центральной Азии заметно снизился, а взаимодействие все чаще обусловливалось политическими требованиями, связанными с реформами и либерализацией. Даже эпизод 2021 года — вывод войск из Афганистана и передача части военной техники странам региона — не перерос в долгосрочную стратегию: это выглядело как тактическая мера в условиях поспешного выхода, а не как сигнал о готовности взять на себя обязательства по защите региона.
В итоге в сфере безопасности страны ЦА по-прежнему не видят реальной альтернативы России. Война в Украине парадоксальным образом лишь укрепила эту зависимость. Оказавшись под санкциями и в международной изоляции, Россия сама стала нуждаться в партнерах — и лояльность региона пришлась как нельзя кстати. Путин зачастил с визитами в Центральную Азию, а ее лидеры стали почетными гостями на парадах Победы. Для центральноазиатских элит это был недвусмысленный сигнал: дистанцироваться от Москвы невыгодно, а экономическая и миграционная взаимозависимость делает полный разрыв нереалистичным.
Однако экономическая близость не снимает фундаментальных проблем в сфере безопасности. События конца ноября-начала декабря 2025 года на таджикско-афганской границе показали это наглядно. Тогда в результате атак афганских боевиков на объекты, связанные с китайскими инвестициями, погибли пять граждан Китая, еще пять были ранены. Агентство Reuters в начале декабря сообщило, что Таджикистан может обратиться к Москве с просьбой усилить охрану южной границы — либо силами ОДКБ, либо путем расширения присутствия 201-й российской военной базы. Публикация была впоследствии отозвана как недостаточно подтвержденная.
Но в любом случае способность Москвы эффективно выполнять такую роль уже не выглядит безусловной. Российская 201-я база в Таджикистане и авиабаза в Кыргызстане за годы войны против Украины частично утратили кадровый состав: переброска военнослужащих на фронт сократила возможности быстрого реагирования и в целом ослабила региональный военный контур. Формально почти все государства региона входят в ОДКБ, однако организация на практике демонстрирует избирательность в применении своего мандата. Яркий пример — 2010 год, когда во время межэтнических столкновений в Оше Бишкек обращался за поддержкой, но Москва отказалась вмешиваться, сославшись на внутренний характер конфликта. Не сработали российские гарантии в зоне формального союзничества по линии ОДКБ и в случае конфликта между Арменией и Азербайджаном. Единственным примером прямого вмешательства остаются события января 2022 года в Казахстане, когда ОДКБ по запросу Токаева направила в Казахстан «коллективные миротворческие силы» численностью около 2,5 тысяч человек (большинство — россияне).
Элиты ЦА оказались в ловушке между двумя невозможностями: порвать с Москвой нельзя, но нельзя и положиться на нее как на безусловного гаранта. Именно этот разрыв между сохраняющейся зависимостью и нарастающей ненадежностью Москвы определяет сегодня стратегическое положение Центральной Азии.
