Одним из заметных информационных событий декабря стало сообщение о том, что Россия с согласия США готовится выступить посредником в заключении соглашения между Сирией и Израилем. Такой договор мог бы формально завершить состояние войны между двумя странами, длящееся с 1948 года. Основные параметры предполагаемого соглашения стали известны еще летом 2025 года. Впрочем, тогда сторонам так и не удалось примирить свои интересы.
В случае подписания соглашения ключевыми выгодами для Израиля могли бы стать: создание демилитаризованной зоны на сирийской части Голанских высот; запрет на размещение там любых ракетных комплексов, систем ПВО и других наступательных вооружений; гарантии безопасности районов, населенных друзами, которых Израиль рассматривает как потенциальных союзников; ограничения на восстановление сирийской армии при участии Турции.
В свою очередь, новое сирийское правительство Ахмада аш-Шараа (Абу Мухаммада аль-Джулани), пришедшее к власти в Дамаске после падения баасистского режима Асадов в ноябре 2024 года, рассчитывало получить масштабные инвестиции и пакеты помощи для восстановления страны — прежде всего от США и государств Персидского залива.
Противоречия и возможности
Собственно, об американских усилиях усадить представителей двух враждебных друг другу стран за стол переговоров — с целью как минимум установить долгосрочное и устойчивое перемирие — было известно достаточно давно. Еще в мае 2025 года Дональд Трамп подписал указ о снятии с Сирии экономических и дипломатических санкций, а на следующий день встретился в Эр-Рияде с «временным президентом» Ахмадом аш-Шараа.
И в Израиле, и в Сирии прекрасно понимали, что сегодня говорить о полноценных дипломатических отношениях не имеет смысла: сирийцы вряд ли пойдут на это без отказа Израиля от Голанских высот, на что тот после неудачного опыта 1990-х и признания Трампом в его первую каденцию израильского суверенитета над Голанами не согласятся ни при каких обстоятельствах.
Поэтому обе стороны в принципе были заинтересованы в промежуточном варианте — формальном прекращении состояния войны. Однако до последнего времени им не удавалось преодолеть как минимум два существенных препятствия.
Первое — требования Израиля сохранить за собой опорные пункты на сирийской части Голанских высот до тех пор, пока не будет реализована более-менее устойчивая модель безопасности на его северо-восточной границе. Эти пункты были созданы ЦАХАЛом после падения проиранского и пророссийского режима алавитского клана Асадов в декабре 2024 года и прихода к власти протурецкого исламистского (хотя и декларирующего сегодня свою «умеренность») суннитского руководства. В долгосрочной же перспективе Израиль настаивает на создании зоны безопасности в прилегающих к его границам районах южной Сирии — там, где на протяжении полутора десятилетий Израилю удавалось методами политической и «военной» дипломатии не допустить формирования еще одного иранского антиизраильского фронта. Еще одна цель — не допустить появления там военной инфраструктуры нынешнего главного покровителя сирийского режима: Турции. Отношения последней с Израилем сегодня находятся на самой низкой точке за всю историю.
Показательной стала, в частности, реакция турецкого президента Реджепа Тайипа Эрдогана на трехсторонний саммит на высшем уровне Израиля, Греции и Кипра, прошедший 22 декабря в Иерусалиме. На нем, среди прочего, обсуждались пути совместного противодействия амбициям Анкары в Восточном Средиземноморье. Согласно публикациям СМИ, почти сразу после саммита турецким оборонным и дипломатическим ведомствам поступили инструкции рассматривать Израиль как «угрозу номер один» для Турции.
Еще одним серьезным раздражителем для Анкары стало жесткое противодействие Израиля попыткам Эрдогана фактически установить контроль над Газой и сохранить там у власти радикально-исламистскую группировку ХАМАС, идеологически близкую турецкому руководству. Планировалось, что это будет сделано в том числе за счет существенного присутствия турецких войск в составе будущих «сил стабилизации в секторе Газа», которые должны появиться в рамках продвигаемого Вашингтоном плана послевоенного устройства сектора. Понятно, что в Израиле категорически против появления на его юго-западных и северо-восточных границах любого гражданского, а тем более военного присутствия резко враждебного ему турецкого режима (это же относится и к союзному Турции Катару).
Если реализуемость любых планов в Газе пока остается трудно предсказуемой, то в отношении Сирии стороны, вовлеченные в процесс, проявляют больший оптимизм. Пока о прямых переговорах и взаимных визитах руководителей Израиля и Сирии речи не идет, ключевым вопросом остается, кто сможет стать посредником в непрямых — и уже не исключительно закулисных — контактах. При всех возможных оговорках и условиях именно российская кандидатура здесь может оказаться приемлемой для всех участников.
Наибольшую готовность к такому формату пока демонстрирует глава Сирии Ахмед аш-Шараа, который, к явному неудовольствию Анкары, ведет собственную осторожную игру с российским руководством. В ходе своего первого визита в Москву в октябре 2025 года аш-Шараа пообещал «уважать все прежние соглашения Сирии и России», включая сохранение российской военно-морской базы в Тартусе и авиабазы Хмеймим. Кроме того, стороны договорились о пакете программ в сфере экономики и оборонной промышленности. Этот план также подразумевал поставки продовольствия и мероприятия по повышению боеспособности сирийских вооруженных сил. О том, что эти намерения не ограничились словесными декларациями, свидетельствует визит в Москву 23 декабря глав двух сирийских министерств: иностранных дел и обороны. Они обсудили с Владимиром Путиным пути расширения военного, политического и экономического сотрудничества с особым акцентом, как сообщило сирийское государственное агентство SANA, «на стратегическое партнерство в оборонной промышленности».
Со своей стороны, израильское руководство также может быть готово вернуться к прежним негласным договоренностям с Москвой о «размежевании интересов» в Сирии — тем, что действовали после появления там в 2015 году российских ВКС и сухопутных контингентов, направленных в страну для спасение режима Асада. Какое-то время эти правила вполне отвечали интересам безопасности Израиля: россияне получали от израильской стороны предварительные предупреждения и не препятствовали ударам ВВС ЦАХАЛа по транспортным средствам, перевозившим иранское оружие через Сирию в Ливан (оружие предназначалось для «Хезболлы»). Москва также не особенно препятствовала Израилю в его усилиях по недопущению укрепления проиранских группировок в приграничных районах Голанских высот — тем более что в Кремле сами были далеко не в восторге от того, что главные дивиденды от спасения режима Асада получает именно Тегеран.
Некоторые израильские политики еще весной 2024 года намекали на готовность терпимо относиться к сохранению российского присутствия в Сирии, рассматривая его как противовес влиянию Турции в стране и регионе в целом. Примерно ту же мысль недавно высказал «высокопоставленный представитель израильского руководства» (традиционный эвфемизм для неофициального заявления премьер-министра или кого-то из его ближайшего окружения), комментируя возросшую активность России в Сирии. По его словам, «российское вмешательство не обязательно плохо, [поскольку] Россия может выступать в роли антитурецкого фактора». При этом он сразу оговорился, что переговоры о безопасности с Дамаском продвигаются медленнее, чем ожидалось, «из-за нестабильной обстановки в Сирии». В этом замечании, среди прочего, мог содержаться намек на один из наиболее спорных для Израиля пунктов. По данным СМИ, Ахмед аш-Шараа заинтересован в поддержке Москвы в противостоянии требованиям Тель-Авива о создании более широкой демилитаризованной зоны на юге Сирии. В этом вопросе аш-Шараа даже нашел частичное понимание у Дональда Трампа во время их встречи в Белом доме в ноябре 2025 года, что немедленно вызвало резкую критику со стороны Биньямина Нетаньяху, обвинившего сирийского лидера в «излишнем самомнении».
На этих разногласиях процесс промежуточной нормализации отношений с Израилем мог бы, как и прежние попытки подобного рода, быть окончательно сдан в архив — что, собственно, тогда фактически и признал сам сирийский лидер. Однако в последнюю неделю декабря 2025 года стало известно, что благодаря «значительным усилиям президента США Дональда Трампа» компромисс по вопросу южной части Сирии все-таки был найден (конкретные пункты этого соглашения на момент написания статьи еще не обнародованы). Согласно информации израильского телеканала i24, приведенной со ссылкой на источник в ближайшем окружении Ахмеда аш-Шараа, стороны не исключают возможности подписания соответствующего соглашения «на высшем уровне в одной из европейских стран» в ближайшем будущем. По тем же данным, документ может включать и «дипломатическое приложение».
Россия и Турция в сирийском и региональном контексте
Если все это не wishful thinking (стремление выдать желаемое за действительное), то проигравшей стороной в этой истории выглядит Анкара. Еще несколько месяцев назад там были практически убеждены, что с приходом к власти в Дамаске протурецкого режима один из наиболее сложных этапов реализации близкой команде Эрдогана доктрины неоосманизма (то есть распространения турецкого влияния на территории и страны, некогда входившие в состав «Блистательной Порты») успешно пройден.
Белый дом явно заинтересован в резком сокращении своего присутствия в Сирии (что и является одной из главных причин стремления добиться нормализации ее отношений с Израилем). Арабские монархии Персидского залива, заявляя о готовности инвестировать в восстановление Сирии, пока воздерживаются от конкретных шагов, ожидая стабилизации ситуации в стране. Иран же с падением режима Асадов практически полностью утратил там свое влияние.
На этом фоне в Анкаре, по-видимому, рассчитывали, что с еще одним своим соперником-партнером, имеющим интересы в Сирии, — Москвой — они смогут договориться так же, как это происходило в годы сирийской гражданской войны, в которой Россия и Турция поддерживали разные стороны. Руководство РФ действительно рассматривает Турцию как важного партнера, несмотря на регулярные взлеты и падения в двусторонних отношениях. Теоретически собственные интересы Москвы в некоторых пунктах могут совпадать с интересами Анкары, в том числе и в Сирии. Однако сегодня российская позиция в отношении Турции выглядит достаточно амбивалентной.
Нынешние события происходят на фоне нарастающего раздражения Москвы политикой Реджепа Тайипа Эрдогана. Главными факторами стали поставки турецкого оружия Украине, резкое сокращение российско-турецкого товарооборота по сравнению с пиковыми значениями 2022 года и свертывание ранее многообещающего сотрудничества в энергетической сфере. К этому добавились свержение при поддержке Турции пророссийского и проиранского режима в Сирии, а также попытки Анкары укрепить свое влияние в постсоветских регионах, где присутствие России, отвлеченной войной в Украине, объективно ослабевает.
За последние два года это раздражение, подпитываемое — как это видится в Кремле — политическим заигрыванием Эрдогана с администрацией Трампа и Евросоюзом без предварительных консультаций с Москвой, постепенно приближалось к критической точке. Одним из главных триггеров очередного охлаждения в отношениях между Россией и Турцией многие наблюдатели считают готовность Анкары вернуть России приобретенные десять лет назад системы ПВО С-400 в обмен на отмену американских санкций против предприятий турецкого ВПК и американские поставки истребителей F-35.
На практике даже эта история сегодня не является главной проблемой в российско-турецких отношениях — они могут улучшиться столь же быстро, как и ухудшились. Гораздо больший вес имеет другая, более долгосрочная тема: попытки Турции стать активным игроком в Центральной Азии. Москва по-прежнему рассчитывает сохранить этот регион в сфере своего влияния, несмотря на очевидное стремление местных стран диверсифицировать систему стратегических партнерств с мировыми центрами силы. В последние месяцы здесь заметно активизировались и США.
Насколько можно судить, этот тренд пока не вызывает у российского руководства серьезного беспокойства. Лидеры центральноазиатских государств, демонстрируя сближение с Западом, продолжают поддерживать подчеркнуто корректные отношения и сотрудничество с Россией. Но еще важнее для Москвы другой фактор: по имеющимся оценкам, сам Дональд Трамп (или, по крайней мере, так полагают в Кремле) рассматривает Центральную Азию в рамках новой версии «Доктрины Монро» как зону российского влияния. Если это действительно так, то у Москвы нет причин сдерживать нарастающее раздражение амбициями Анкары на лидерство в тюркском мире и ее активным вмешательством в другие зоны российских интересов. Именно поэтому, даже достигнув взаимопонимания с режимом Ахмада аш-Шараа, Кремль не спешит идти навстречу турецкому руководству в сирийском вопросе — особенно на фоне возобновления контактов (пусть пока и не «особых», но вполне предметных) между Нетаньяху и Путиным.
Израильская призма
Остается понять, какую позицию Израилю следует занять в этой новой для себя ситуации: стремиться к восстановлению прежнего тактического партнерства с Россией, основанного на совпадении определенных интересов и соблюдении устраивавших обе стороны правил игры, или же, учитывая недавний негативный опыт, пока воздержаться на российском треке от далеко идущих шагов и обязательств.
Как мы уже отмечали ранее, первым серьезным сигналом того, что «особые отношения» между Израилем и Россией не столь устойчивы, как казалось, стал инцидент в небе над Сирией в сентябре 2018 года. Тогда одна из ракет сирийских ПВО С-200, выпущенных в ответ на израильский удар по иранским объектам, сбила российский самолет радиоэлектронной разведки Ил-20 ВКС. Тогда сирийские средства ПВО (в частности, зенитно-ракетный комплекс С-200) сбили российский самолет радиоэлектронной разведки Ил-20 ВКС России. Российская сторона практически сразу возложила ответственность на ВВС Израиля, которые в тот момент проводили операцию по уничтожению иранского оборудования для производства высокоточных ракет. Минобороны РФ заявило, что израильские F-16 якобы «прикрылись» российским бортом, подставив его под огонь сирийских ПВО.
Следующий этап охлаждения отношений начался с полномасштабного вторжения российских войск в Украину в феврале 2022 года. На фоне войны в Израиле все громче выражали недовольство стратегическим сближением России с Ираном. Особенно остро этот вопрос встал в ходе нынешней большой ближневосточной войны Израиля и его союзников против иранского блока, начавшейся 7 октября 2023 года с кровавой атаки террористической группировки ХАМАС на израильские населенные пункты на юге страны. В этой войне Москва достаточно определенно — хотя сначала в основном и на декларативном уровне — заняла сторону противников еврейского государства. Это означало окончательный отход Кремля от многолетней линии балансирования между различными центрами силы на Ближнем Востоке и сотрудничества со всеми региональными игроками.
Сложно пока предсказать, насколько серьезно в Москве, где все еще ощущается некоторая эйфория от возобновления «конструктивного» диалога с президентом США, готовы вернуться к прежней региональной доктрине «честного посредника» между конфликтующими сторонами. Или же нынешнее участие России в новом раунде сирийской геополитической игры — это лишь точечная операция, преследующая единственную конкретную цель: сохранить легитимное военное присутствие в Средиземноморском бассейне.
Израилю, судя по всему, имеет смысл принять — пусть и с оговорками — предлагаемые варианты закрытия одного из 6−7 фронтов, на которых ему сегодня приходится воевать. Самое любопытное во всей этой истории, как отмечает израильский востоковед Дина Лиснянская в своем Telegram-канале, заключается в том, что сохранение российского присутствия в Сирии снижает вероятность прямого турецко-израильского столкновения на сирийской территории. Так ли это — покажет уже ближайшее будущее.
