Тревожные публикации о недавних военных симуляциях (в частности, германской «военной игре», где моделировалось вторжение России в Литву с захватом коридора к Калининграду) подчеркивают растущую обеспокоенность тем, что Россия потенциально способна вступить в конфликт со странами НАТО независимо от исхода войны в Украине.
Если отложить в сторону вопросы военной доктрины и текущего потенциала ВС РФ, на первый план выходит менее обсуждаемый аспект: насколько Россия готова к новой большой войне с экономической и политической точек зрения?
Очевидно, что европейские правительства слишком долго пренебрегали развитием собственных военных возможностей. Однако и российская военная инфраструктура, экстренно развернутая после 2022 года, сейчас переживает сложный период. Главная причина — нежелание или неспособность российских властей провести полноценную мобилизацию экономики. Если не устранить накопившиеся структурные дисбалансы, уже через пять лет поддерживать ведение крупномасштабной войны против европейских государств будет сложно — разве что конфликт удастся завершить молниеносно.
Бизнес в России уже прямо заявляет о необходимости «оптимизации». Компании вынуждены переводить сотрудников на неполный рабочий день, принимать другие меры для сокращения расходов на персонал. В результате фасад экономического роста, который до этого обеспечивался стремительным ростом зарплат и цен (в номинальном выражении), начинает осыпаться, обнажая довольно хрупкую конструкцию.
Главная проблема российской военной экономики предельно проста: практически все производственные мощности, расширенные с 2022 года, либо напрямую работают на военные нужды, либо в той или иной степени зависят от доходов и денежных потоков, сформированных войной. При этом мультипликативный эффект оборонных расходов и федеральных закупок во второй половине 2024 года резко сократился: каждый рубль государственных расходов обеспечивает все меньший прирост выпуска. Ситуация усугубилась после отмены массовой льготной ипотеки, которая оказывала существенную поддержку потребительскому спросу.
Чтобы сохранить нынешний уровень милитаризации экономики, нужно расширять налоговую базу. Но отсутствие роста в гражданских секторах и сокращение доходов от экспорта сырья не позволят режиму этого добиться (если только он не пойдет на политически рискованную всеобщую мобилизацию, не усилит давление на бизнес и не допустит дальнейшего снижения уровня жизни). Иначе говоря, Россия постепенно превращается в государство-гарнизон: относительно развитые электронная коммерция и финансы выглядят как нарост на промышленном секторе, который все сильнее ориентируется на военные задачи и финансируется за счет экспортных доходов.
А если не будет санкций?
К несчастью для российского режима, возможная отмена санкций сама по себе несет серьезные риски, поскольку за последние годы экономика сильно деформировалась.
Возьмем, к примеру, инвестиции российских компаний. Вице-премьер Александр Новак недавно признал, что по итогам 2025 года рост инвестиций в основной капитал, скорее всего, окажется близок к нулю. По итогам 2026 года Минэкономразвития прогнозирует сокращение на 0,5% год к году. Данные за третий квартал 2025 года, опубликованные в декабре, рисуют мрачную картину: инвестиции в сфере производства компьютеров, электроники и оптической продукции упали на 41,6% год к году, в машиностроении — на 19,3%, в строительстве — на 22,8%, в логистике («транспортировка и хранение» — в классификации Росстата) — на 33,3%, в телекоммуникациях — на 14,6%, в административной деятельности (это, в частности, услуги, которые компании оказывают друг другу) — на 17,3%.
Эти цифры сигнализируют о реальном риске рецессии уже в текущем году и подчеркивают нарастающие перекосы в распределении капитала. По данным Росстата, к концу 2024 года инвестиции в логистику в реальном выражении были на 28% выше уровня 2021 года. Однако РЖД уже несколько лет подряд перевозит меньше грузов, чем в пандемийный период, последовательно сокращает инвестиционную программу, а январские данные указывают на падение совокупных грузоперевозок на 7% год к году.
Инвестиции металлургов за тот же период выросли на 28%, производителей металлических изделий — более чем на 68%. При этом металлурги столкнулись со значительным падением спроса: объемы строительства сокращаются с 2024 года, следом снижается и потребительская активность. Инвестиции в розничной торговле в 2024 году оказались на 10% ниже уровня 2021-го, а в 2025-м продолжили падение. Инвестиции в сфере телекоммуникаций сократились почти на 16% — и это выглядит довольно парадоксально на фоне заявленного курса на цифровизацию, которая, по замыслу властей, должна стать драйвером роста производительности. Инфраструктура в целом могла бы быть «оптимизирована», но с 2022 года она сталкивается с усиливающимся структурным недоинвестированием, особенно в коммунальном секторе.
Даже беглый анализ доступных данных показывает: инвестиции — механизм, через который формируются спрос, доходы и производственные мощности, — не привели к заметному росту способности России производить потребительские товары. Резкая отмена санкций в этих условиях чревата большими проблемами, Внезапное снижение цен на импорт ударит по отечественной легкой промышленности и производителям потребительских товаров.
Без санкционного давления снизились бы цены на оборудование, станки и другие товары, необходимые для строительства заводов и развития бизнеса. Однако в экономике уже нет значительного резерва незадействованной рабочей силы. Накопленная за последние четыре года номинальная инфляция в сочетании с укрепившимся рублем повысила реальные издержки российских производителей. Чтобы смягчить шок, режиму пришлось бы сохранять жесткий контроль за движением капитала. В противном случае те, кто больше всего выиграл от войны (довольно узкая группа, в руках которой сосредоточилась значительная часть финансовых активов вне сектора недвижимости), почти наверняка постарались бы вывести средства в зарубежные банки и финансовые инструменты.
Ситуацию усугубляет то, что стабилизация курса рубля была достигнута ценой подавления импорта высокими процентными ставками. Торговый профицит (фактически единственный прямой источник валютной ликвидности — экспортная выручка) в прошлом году сократился на 8,7%, до $ 139,3 млрд.
Таким образом, отмена санкций создала бы серьезную неопределенность для властей, бизнеса и домохозяйств. Все захотят как можно быстрее переключиться на более качественные иностранные товары. Это подорвет торговый профицит, ослабит рубль и вынудит ЦБ удерживать процентные ставки на высоких уровнях. Рост числа поездок россиян за границу (если он произойдет) в статистике также отразится как рост импорта. Снижение инвестиций продолжится, если только ЦБ резко не снизит ключевую ставку. При этом в условиях дефицита рабочей силы и расширения мощностей ВПК снижение ставки почти неизбежно спровоцирует всплеск инфляции, подобный тому, который наблюдался в 2023-м и на протяжении значительной части 2024 года. Такой рост цен, в свою очередь, заставит ЦБ вновь ужесточить денежно-кредитную политику.
Рассуждая о смягчении санкций как о факторе поддержки российской экономики, необходимо учитывать, насколько глубоко укоренились макроэкономические дисбалансы. Быстро и безболезненно устранить их не получится.
Устойчивость или хрупкость?
Сценарии, в которых Россия оказывается способна без проблем поддерживать и даже расширять свой военный потенциал до 2030 года и дальше, не учитывают недоинвестированность и ошибки в распределении капитала.
Прошлой осенью Владимир Путин в привычной для себя манере объявил, что до 2036 года на инфраструктуру планируется потратить 20 трлн рублей — сумму, которую чиновники могут с гордостью представлять как «10% ВВП». Однако в пересчете на год это всего лишь около 1% ВВП. Между тем для модернизации и расширения инфраструктуры России требуется тратить скорее около 5% ВВП ежегодно — а возможно, и значительно больше. До полномасштабного вторжения в Украину чиновники признавали, что для обеспечения темпов роста ВВП ближе к 5% инвестиции необходимо наращивать. При этом вложения в инфраструктуру обычно оказывают выраженный мультипликативный эффект. Именно такие инвестиции — наряду с инвестициями в образование и здравоохранение — считаются наиболее полезными для долгосрочного экономического роста.
Когда инфраструктура хронически недофинансируется, в экономике со временем накапливаются устойчивые инфляционные риски. Если при этом номинальные доходы резко ускоряются (как это произошло в 2023—2024 гг.), всплеск покупательной способности быстро начинает опережать возможности железных и автомобильных дорог, коммунальной инфраструктуры и другой общественной инфраструктуры. В стране, в которой логистические издержки на протяжении последних 20 лет нередко составляли 10−20% конечной цены многих товаров, такие узкие места оказывают непропорционально сильное воздействие. Если распространить эту логику на экономику в целом, эффект многократно усиливается.
Неблагоприятная демографическая ситуация в России усугубляется быстрым сокращением числа мужчин трудоспособного возраста. Рынок труда и до войны был жестким из-за последствий пандемии COVID-19. Вербовка контрактников и расширение ВПК сделали его еще более напряженным. Дополнительно ситуацию ухудшают миграционная политика Кремля и высокие процентные ставки. Наконец, свой вклад вносит тот факт, что бизнес в России в основном полагается на собственные средства, а не на банковское кредитование. Это следствие слабого антимонопольного контроля и концентрации ресурсов в руках государства или аффилированных с ним структур — факторов, которые ведут к хроническому недоинвестированию и более высоким ценам для потребителей.
Те, кто говорит об «устойчивости» российской экономики, нередко путают структурные искажения с высокой «адаптивностью». Адаптация действительно происходит. Но адаптация к нездоровой ситуации требует принятия нездоровых мер. В итоге в структурном плане российская экономика становится все более хрупкой. Она с трудом выдерживает заметное расширение потребительского спроса, не способна наращивать производственные мощности без прямого вмешательства государства и не может существенно превысить нынешний уровень доходов, не отказываясь от ряда базовых принципов, на которых построен «путинизм». Эти ограничения сохранятся независимо от того, будут ли когда-либо полностью сняты санкции.
Все для фронта, остальным — что останется
Рассмотрим сценарий, в котором Россия после завершения войны с Украиной сохраняет армию штатной численностью 1,5 млн военнослужащих плюс примерно 1,5 млн резервистов и вспомогательного персонала. В сумме это около 3 млн человек, преимущественно мужчин трудоспособного возраста, при общей численности рабочей силы в стране около 73 млн человек. Иначе говоря, примерно 4% рабочей силы окажутся заняты на позициях, полностью зависящих от государственного финансирования и оплачиваемых по ставкам, разогнанным войной. Допустим, эти 3 млн создают дополнительный спрос, который поддерживает еще 4 млн работников в обрабатывающей промышленности. Это еще примерно 5% рабочей силы. В совокупности речь идет почти о 10% всех официально учитываемых россиян трудоспособного возраста.
К этому следует добавить сотни тысяч работников в других секторах — прежде всего в металлургии, добыче полезных ископаемых (включая проекты по расширению производства редкоземельных металлов) и логистике, где спрос подпитывается государственными расходами. Это еще около 10% рабочей силы. В экономике, столь расточительно расходующей человеческий капитал, крайне сложно добиться того, чтобы остальные работники несли на себе бремя содержания этой части занятых — особенно если учесть, что рост рабочих мест вне оборонной промышленности после 2014 года в значительной мере пришелся на низкопроизводительные сервисные отрасли.
В ситуации, когда примерно каждый десятый работник прямо зависит от оборонных расходов, а многие другие — косвенно, пространство для маневра у властей остается крайне ограниченным. Его дополнительно сужает зависимость бюджета от нефтегазовых доходов, инфляционные последствия возможного повышения потребительских налогов и стагнация частного сектора. Нет оснований полагать, что мирное соглашение с Украиной внезапно оживит российскую экономику. За исключением 2021 года, когда Россия, как и в 2022-м, получила аномально высокие экспортные доходы (впрочем, в основном потраченные впустую), потолок роста национального ВВП остается на уровне примерно 1% в год. Трудоспособных мужчин сегодня на сотни тысяч меньше, чем в 2021 году, а хроническая недоинвестированность инфраструктуры и производственных мощностей лишь усугубилась. Более того, новые производственные мощности, созданные для удовлетворения возросшего спроса, в значительной степени зависят от сохранения масштабных государственных военных расходов (по данным немецкой разведки, они приближаются к 10% ВВП, что примерно на 50% выше официальных данных).
Если после войны эти расходы не удастся сохранить на нынешнем уровне, часть оборонных предприятий окажется в простое. Глава «Ростеха» Сергей Чемезов и другие ответственные лица говорят о том, что их можно переориентировать на выпуск гражданской продукции, но рассчитывать на это не стоит. Товары, выпущенные на таких предприятиях, вряд ли выдержат конкуренцию с импортом, а сокращение потребительских расходов подорвет стимулы к инвестициям в продукцию двойного назначения (то есть рассчитанную одновременно на военный и гражданский спрос). Простой или недозагрузка оборонных предприятий неизбежно сократит спрос на грузоперевозки, металлы, комплектующие и энергоносители. Для металлургов и угольщиков, которые и так страдают от неблагоприятной ситуации на мировых рынках, потеря этого «военного» спроса станет серьезным ударом.
Любое масштабное перераспределение расходов из оборонного сектора в гражданский быстро спровоцировало бы рецессию потребительского спроса и одновременно усилило бы инфляционные риски. Строительство, сфера услуг и другие отрасли, которые выиграли бы от такого перераспределения, столкнулись бы с нехваткой рабочей силы для удовлетворения нового спроса, как это было в США после Второй мировой войны.
Наиболее вероятным сценарием остается устойчивое снижение уровня жизни в ближайшие годы, сопровождаемое падением бюджетных доходов, а также государственных и частных инвестиций в реальном выражении. Существенного роста импорта допускать нельзя, поскольку это ослабит рубль, разгонит инфляцию и ударит по инвестициям. Единственный способ избежать такого исхода — продолжать курс на импортозамещение в частном и публичном секторах. Это замкнутый круг: рынок труда остается напряженным, спрос недостаточен для поддержания инвестиций, инфляция стремится вверх. Чем сильнее бизнес сократит инвестиции в 2026 году, тем глубже окажется падение реальных доходов населения.
Экономика приспособится и со временем выйдет из рецессии, однако на это потребуется значительное время. При этом вновь проявится инерция ее низкого потенциала, усугубленная перспективой наступления пика мирового спроса на нефть и избытком предложения СПГ на глобальном рынке.
Россия не превратится во вторую Северную Корею. Падение реальных доходов и качества жизни сами по себе не обязательно ведут к политическому кризису. Однако с чисто финансовой точки зрения (вне зависимости от санкций) вряд ли получится поддерживать нынешний уровень военных расходов до 2030 года и ничем при этом не жертвовать. Слишком серьезный макроэкономический ущерб они наносят. Государства-гарнизоны способны обеспечивать гражданам определенный уровень комфорта и потребительских благ. Они могут удерживать отдельные очаги инноваций или деловой активности, изобретать заново уже известные решения и находить способы собирать с граждан все больше налогов. Но в случае России растущая доля государственных ресурсов направляется в непродуктивные сферы, что подрывает долгосрочный экономический рост, наносит ущерб здравоохранению и социальной сфере и в итоге сокращает ресурсы, которые можно мобилизовать для будущих конфликтов.
Слишком многие (и слишком много) в России заработали на переориентации государственных расходов и производственных мощностей на нужды войны, поэтому Кремль едва ли способен резко изменить курс. Однако чем дольше сохраняется такая структура расходов, тем глубже закрепляются патологические инфляционные, процентные, финансовые и инвестиционные процессы. Чиновники могут заявлять о рекордно низком уровне бедности, но 40% россиян говорят, что им трудно финансировать даже базовые расходы или они вовсе не могут их покрывать. Жизнь большинства людей заметно ухудшается. Будет ли заключено соглашение с Киевом или нет, простых выходов из этой ситуации просто не существует.
