Травмы прошлого — войны, геноциды и другие преступления — могут оказывать глубокое и длительное влияние на развитие отношений между странами. Тем не менее эта историческая колея не способна на сто процентов предопределять настоящее и будущее двусторонних связей. Восстановление и нормализация вполне возможны — об этом свидетельствуют, например, франко-британские и германо-израильские отношения. За каждым относительно успешным случаем примирения стоит кропотливая работа внутри обществ обеих стран и тщательно выстроенное межгосударственное взаимодействие.
В отношениях России и Польши один только XX век оставил такое количество «завалов», что их крайне трудно разобрать. Достаточно вспомнить хотя бы Катынское дело, не говоря уже о более ранних конфликтах
Последующее сворачивание этого процесса не следует рассматривать как абсолютно неизбежное или закономерное следствие исторических травм. Гораздо продуктивнее изучить конкретные причины неудачи этого этапа примирения. Такой анализ крайне важен для того, чтобы в будущем избежать повторения подобных ошибок.
Начало положено?
На фоне распада Российской империи Польша смогла в 1918 году восстановить независимость. Однако уже в 1919 году началась двухлетняя польско-советская война, завершившаяся разгромом советских войск под Варшавой. Восточная граница Польши была закреплена Рижским мирным договором и признана международным сообществом, однако в Москве ее считали временной и несправедливой.
Межвоенный период не принес устойчивого доверия. В Москве Польшу воспринимали как потенциального противника и союзника Запада, а в Варшаве СССР видели как очередное воплощение Российской империи, стремящейся поглотить Польшу. В 1939 году пакт Молотова-Риббентропа и секретные протоколы к нему открыли путь к новому разделу Польши между нацистской Германией и Советским Союзом. Советская оккупация восточных территорий сопровождалась массовыми депортациями и репрессиями, кульминацией которых стали расстрелы польских офицеров в Катыни и других местах.
После Второй мировой войны в Польше был установлен социалистический режим, политически и военно зависимый от Москвы. Хотя официально этот этап подавался как новая форма «дружбы», общественное напряжение никуда не делось. Одной из главных линий разлома оставалась память о Второй мировой войне.
В советском обществе война стала центральным элементом государственной легитимности и коллективной идентичности — символом огромных жертв, победы и исторической правоты. Для поляков же она означала прежде всего национальную катастрофу: утрату суверенитета, уничтожение значительной части политической и культурной элиты, опыт двойной оккупации — нацистской и советской. Эта фундаментальная асимметрия памяти сохранялась на протяжении всего послевоенного периода и стала одной из глубинных причин будущих споров об интерпретации общей истории.
К концу 1970-х — началу 1980-х гг. недовольство в Польше нарастало и вылилось в акции движения «Солидарность». В отличие от 1968 года в Чехословакии, по экономическим и внешнеполитическим причинам СССР на этот раз не решился на военное вмешательство. Однако настороженное отношение советского руководства к польскому обществу сохранялось.
Перелом наметился в конце 1980-х на фоне перестройки в Советском Союзе. В 1987 году начала работу польско-советская комиссия историков, и почти сразу в центре ее внимания оказалась Катынь. Для польского руководства и части коммунистической элиты обращение к этой теме стало способом укрепить внутреннюю легитимность, позиционируя себя как защитников исторической правды. Польская сторона требовала открыть архивы и пересмотреть выводы комиссии Бурденко, возлагавшей вину за Катынские расстрелы на нацистов. Советская сторона еще долго придерживалась прежней версии, но сама публичная дискуссия постепенно подтачивала ее основы и готовила почву для пересмотра позиции Москвы.
Параллельно в советском руководстве складывалась и другая, более противоречивая логика работы с прошлым. Признавая необходимость ответить за Катынь, Михаил Горбачев и его окружение искали способ «уравновесить» это признание в глазах советского общества. Все чаще звучала тема гибели красноармейцев — военнопленных советско-польской войны 1919−1921 гг. Смерти в польских лагерях действительно происходили, исчисляясь тысячами, но приводили к ним в основном болезни, а не целенаправленные убийства. Несмотря на это, в конце 1980-х Москва начинает использовать схему «симметричного счета жертв», которая позже превратилась в устойчивый элемент российской исторической политики и использовалась для снижения морального и политического веса Катынского преступления.
Впрочем, на публичном уровне перемены все же происходили. В 1989 году Съезд народных депутатов СССР осудил и денонсировал пакт Молотова-Риббентропа вместе с его секретными протоколами. В 1989—1990 гг. началось рассекречивание документов о судьбе польских офицеров: перспектива их публикации подтолкнула советское руководство к признанию подлинной ответственности СССР. 13 апреля 1990 года ТАСС распространило специальное заявление: советская сторона признала, что расстрелы были совершены НКВД. В тот же день Михаил Горбачев передал президенту Польши Войцеху Ярузельскому этапные списки из Козельска, Осташкова и Старобельска.
После распада СССР процесс продолжился. В 1992 году Борис Ельцин распорядился рассекретить весь «Пакет № 1», включая решение Политбюро от 5 марта 1940 года о расстреле польских военнопленных и заключенных. 14 октября эти материалы были переданы президенту Польши Леху Валенсе. В августе 1993 года во время визита в Варшаву Ельцин возложил венок к памятнику жертвам Катыни со словами: «Простите нас». В 1996 году Россия и Польша договорились о создании мемориальных комплексов в Катыни и Медном.
В целом 1990-е стали периодом постепенной нормализации двусторонних отношений. Договор о добрососедстве 1992 года, совместные церемонии памяти, обмен архивными материалами — все это закладывало основу для сотрудничества. Однако, несмотря на видимое поступательное сближение, эти годы так и не стали фундаментом для действительно теплых и доверительных отношений.
Со временем пути двух стран расходились все дальше: Польша последовательно выстраивала свою безопасность в связке с НАТО и ЕС, тогда как Россия переживала тяжелую внутреннюю трансформацию и утрату регионального влияния. При этом напряженность вовсе не была неизбежной. 25 августа 1993 года в Варшаве Борис Ельцин подписал совместную польско-российскую декларацию, в которой отмечалось, что стремление Польши к вступлению в НАТО не противоречит интересам России. Тем не менее в Варшаве сохранялось глубокое недоверие к Москве — его подпитывала как память о трагических эпизодах XX века, так и новые события, включая войну в Чечне. В Москве же расширение НАТО, несмотря на все заверения и даже подписанные декларации, все чаще воспринималось как потенциальная угроза.
«Оранжевая революция» и новые конфликты
С приходом к власти Владимира Путина в Москве возник интерес к поиску новых точек соприкосновения с Польшей. В этом ключе во время визита Путина в Варшаву в 2002 году было принято решение создать Российско-польскую группу по трудным вопросам — специальный двусторонний формат для работы над историческими противоречиями и облегчения политического диалога. Однако последующие события быстро свели на нет эти усилия.
События 2004 года в Украине стал ключевым источником нового напряжения между Москвой и Варшавой. Президент Польши Александр Квасьневский первым среди европейских лидеров публично отказался признать победу Виктора Януковича во втором туре президентских выборов, охарактеризовав их как неудовлетворительный «экзамен для украинской демократии». Владимир Путин, напротив, дважды поздравил Януковича с победой: сначала по телефону 22 ноября, а затем официальной телеграммой 25 ноября.
Квасьневский стал одним из главных международных посредников «оранжевой революции»: он активно продвигал идею пересмотра итогов выборов в Украине на европейской и трансатлантической арене, обращался к лидерам ЕС (где поддержки не получил из-за нежелания обострять отношения с Россией), а затем заручился одобрением со стороны администрации Джорджа Буша. Именно польский президент сыграл центральную роль в организации переговоров между Леонидом Кучмой, Виктором Януковичем и Виктором Ющенко, которые завершились решением о проведении третьего тура выборов. В Москве эту активность расценили как прямое вмешательство в стратегически важное для России пространство. Противостояние вокруг Украины быстро приобрело форму персонального конфликта между Путиным и Квасьневским.
По мере того как победа «оранжевых» становилась неизбежной, конфликт вышел в публичную плоскость. Квасьневский заявил, что «Россия без Украины является лучшим решением, чем Россия с Украиной». В ответ Путин сравнил польского президента с «человеком, который устраивается на работу в связи с истечением срока своих полномочий» (намекая на слухи о том, что после отставки Квасьневский может занять высокий пост в ЕС или НАТО). В результате отношения на несколько лет оказались в кризисе, а созданная еще в 2002 году российско-польская группа историков фактически так и не приступила к полноценной работе.
Сложные вопросы истории
В феврале 2008 года министры иностранных дел Радослав Сикорский и Сергей Лавров официально объявили о перезапуске Группы по трудным вопросам, наделив ее широким политическим мандатом. Сопредседателями стали ректор МГИМО Анатолий Торкунов и бывший министр иностранных дел Польши Адам Даниэль Ротфельд. В июне того же года стороны заявили, что исторические споры не должны использоваться в пропагандистских целях, а работу с прошлым необходимо вести на экспертной основе. Принципиальные разногласия — прежде всего вокруг юридической оценки Катынского преступления — сохранялись, однако в этот период возник общий язык для их обсуждения. Трагедия признавалась открыто, роль советских органов обсуждалась публично, а в Москве и Варшаве регулярно проходили совместные мемориальные мероприятия.
Взаимодействие по линии историков дополнялось яркими политическими жестами. В сентябре 2009 года Владимир Путин, занимавший тогда пост премьер-министра, приехал в Польшу на церемонию, посвященную 70-летию начала Второй мировой войны. Он выступил с речью, призывавшей к уважению памяти жертв и осмыслению ошибок прошлого. Накануне, 31 августа, в польской «Газете Выборча» вышла его статья с ключевыми тезисами будущего выступления. В обоих текстах Путин осудил пакт Молотова-Риббентропа, однако значительная часть аргументации была построена вокруг более широкого исторического контекста. Предвоенная история представлялась как цепь компромиссов и ошибок разных европейских держав: наряду с пактом упоминались Мюнхенское соглашение и занятие Польшей части Чехословакии в 1938 году. Такой подход позволял формально осудить советско-германский договор, одновременно вписав его в контекст коллективных ошибок европейских стран.
Реакция президента Польши Леха Качиньского оказалась немедленной и во многом беспрецедентной. Выступая сразу после Путина, он публично признал, что действия Польши в отношении Чехословакии в 1938 году были не просто политической ошибкой, но и грехом. Тем самым Качиньский фактически лишил российскую сторону возможности использовать этот эпизод как аргумент для смягчения оценки пакта Молотова-Риббентропа и связанных с ним решений сталинского руководства.
В российской политике тех лет сохранялась заметная двусмысленность. За несколько недель до визита Путина, 19 августа 2009 года, Служба внешней разведки РФ опубликовала и активно продвигала сборник документов «Секреты польской политики» под редакцией генерала в отставке Льва Соцкова. В публичных презентациях акцент делался на том, что Польша не только стала жертвой событий 1939 года, но и сама активно участвовала в подрыве системы европейской безопасности накануне войны. Такой нарратив де-факто снимал или, по крайней мере, существенно ослаблял ответственность сталинского СССР за пакт Молотова-Риббентропа и оккупацию восточной Польши.
Фактически, совершая публичные шаги навстречу польской стороне, российское руководство не было готово к радикальному пересмотру преступлений и ошибок сталинского периода. Задачей Кремля, скорее, было выработать компромиссную оценку событий: формально осудить пакт, но при этом минимизировать роль СССР в развязывании Второй мировой войны.
Трагедия 2010 года и активизация контактов
Трагическая гибель польского руководства в авиакатастрофе под Смоленском 10 апреля 2010 года неожиданно способствовала интенсификации российско-польских контактов. За несколько дней до катастрофы, 7 апреля, Владимир Путин вместе с премьер-министром Польши Дональдом Туском посетил мемориал в Катыни. Путин преклонил колено перед памятником, возложил венок и открыто подтвердил причастность сталинского СССР к расстрелам польских офицеров, подчеркнув недопустимость пересмотра этой оценки. Однако в своих заявлениях он вновь упомянул судьбу советских солдат в польском плену в 1920-е годы, интерпретируя Катынский расстрел как акт мести Сталина за гибель красноармейцев.
В мае 2010 года по распоряжению президента Дмитрия Медведева были рассекречены и опубликованы ключевые архивные документы по Катынскому делу, а польской стороне переданы тома материалов российского следствия. Осенью того же года Госдума РФ приняла специальное заявление, в котором расстрел польских военнопленных прямо назван преступлением тоталитарного режима, а эта позиция объявлена основанием для «руки дружбы», протянутой польскому народу.
Продолжением этой линии стало издание совместного исторического сборника «Белые пятна — черные пятна». В нем российские и польские историки сопоставили интерпретации ключевых эпизодов общей истории XX века — от советско-польской войны 1920−1921 гг. и Второй мировой войны до Катынского расстрела и отношений СССР с Польской Народной Республикой. Книга зафиксировала как точки согласия, так и сохранявшиеся принципиальные расхождения. Успешную работу группы российских и польских историков высоко оценили: в 2012 году российского сопредседателя группы Анатолия Торкунова наградили польским орденом «За заслуги».
Параллельно развивался церковный диалог. В августе 2012 года Патриарх Кирилл и председатель Епископской конференции Польши Юзеф Михалик опубликовали первое совместное послание к народам обеих стран. В нем прозвучал призыв к примирению на основе уважения памяти жертв, прощения и отказа от вражды. Церковные лидеры также сошлись в ряде актуальных тем: защите традиционной семьи, противодействии абортам и эвтаназии.
В ноябре-декабре 2012 года ВЦИОМ совместно с польским центром CBOS провели масштабное двустороннее исследование (репрезентативные опросы и фокус-группы), посвященное тому, как россияне и поляки воспринимают друг друга и отношения между их странами. Результаты выявили выраженную асимметрию: 39% россиян считали отношение Польши к России дружелюбным, 47% — недружественным; в то же время 70% поляков были убеждены, что Россия относится к Польше скорее негативно. Однако при оценке «простых людей» картина смягчалась: 49% россиян полагали, что обычные поляки относятся к России позитивно, а 53% поляков считали россиян в целом доброжелательными к Польше.
К началу 2010-х годов в двустороннем диалоге удалось добиться заметных сдвигов — от символических жестов до реального продвижения в архивной работе и экспертных проектах. Однако ключевой вопрос оставался открытым: насколько прочной была эта основа сближения? Несмотря на ряд шагов навстречу Польше, российская сторона не была готова к фундаментальному пересмотру своего отношения к преступлениям Советского Союза. Осуждение пакта Молотова-Риббентропа неизменно сопровождалось упоминанием Мюнхенского сговора 1938 года и судьбы советских военнопленных, что создавало эффект «оправдания» или хотя бы контекстуализации действий сталинского руководства. В те годы миф о Великой Победе лишь усиливал свое значение в российской политической риторике, поэтому любые серьезные шаги по пересмотру роли СССР воспринимались как потенциальная угроза. Критика Советского Союза автоматически считалась критикой России. Именно этот фокус во многом предопределил последующее сворачивание диалога.
После Евромайдана
С началом Евромайдана в Киеве, а затем с аннексией Крыма Россией в марте 2014 года и началом войны на Донбассе прежняя логика польско-российского сближения рухнула буквально за несколько месяцев. В Варшаве события в Украине воспринимались как прямое повторение грузинского сценария 2008 года и как окончательное подтверждение того, о чем польские политики предупреждали еще тогда: Россия готова применять силу для восстановления своей сферы влияния.
В сентябре 2014 года президент Польши Бронислав Коморовский, выступая в Бундестаге, произнес показательную речь. Он отметил, что Польша, подобно Германии, приложила серьезные усилия к сближению с Россией и что Группа по трудным вопросам «достигла многого». Однако тут же он констатировал, что политика Кремля — войны в Грузии и Украине — окончательно разрушила представление о России как о возможном партнере Запада.
На институциональном уровне это привело к постепенному, а затем и полному отмиранию тех площадок, которые в 2008—2013 гг. поддерживали диалог между странами. В феврале 2015 года в Варшаве еще рассчитывали провести очередное заседание Группы по трудным вопросам, но уже через месяц его вновь отложили. В итоге оно так и не состоялось. В декабре 2015 года пост сопредседателя Группы с польской стороны покинул Адам Даниэль Ротфельд — один из ключевых архитекторов политики примирения. Формально это было представлено как личное решение, но фактически стало признанием: прежняя модель диалога исчерпала себя.
Вместе с тем, как это часто бывает в переходные периоды, инерция прежних лет еще какое-то время сосуществовала с быстро нараставшей конфронтацией. В феврале 2017 года новый министр иностранных дел Польши Витольд Ващиковский назначил сопредседателем Группы профессора Мирослава Филиповича, а в марте были утверждены новые польские участники. Варшава стремилась продемонстрировать: несмотря на санкции, войну в Украине и резко негативный политический фон, она по-прежнему готова поддерживать хотя бы экспертный, профессиональный разговор о прошлом.
Ответ Москвы оказался предельно холодным. Российские власти заявили о сомнительной целесообразности возобновления работы Группы: по их версии, политический диалог был «заморожен по инициативе Варшавы», а значит, и созданный в его рамках исторический механизм лишился всякой опоры. Поле взаимодействия в исторических исследованиях также стремительно сузилось. В октябре 2017 года из Польши по требованию местной контрразведки депортировали российского историка Дмитрия Карнаухова — за «работу на враждебное государство». В декабре того же года из России выслали польского историка Генрика Глебоцкого, специалиста по репрессиям НКВД, ранее работавшего в российских архивах.
Формально некоторые форматы сотрудничества еще сохранялись. В феврале 2018 года ректор МГИМО Анатолий Торкунов и польский сопредседатель Группы Мирослав Филипович публично говорили о продолжении работы над совместным методическим пособием по истории для учителей. Однако в то же время посол России в Польше Сергей Андреев заявил: пока Польша на официальном уровне не признает «долг благодарности перед советскими солдатами» и не перестанет называть их оккупантами, «говорить об исторических вопросах вообще не о чем».
Тема Второй мировой войны, которая и в лучшие годы диалога оставалась недостаточно отрефлексированной, превратилась в крайне болезненный триггер для обеих сторон. Особенно остро это проявилось в ходе польской политики декоммунизации, которая привела к демонтажу и переносу ряда советских военных памятников. В самой Польше к этим монументам всегда относились неоднозначно: многие помнили об участии Красной армии в уничтожении польского подполья и оккупации. Для российской же стороны любые действия с памятниками воспринимались исключительно как кощунство и оскорбление памяти павших. Российская официальная позиция все заметнее дрейфовала в сторону оправдания действий СССР.
Ярким проявлением этого сдвига стала ежегодная пресс-конференция Владимира Путина 19 декабря 2019 года. Президент заявил, что заключение пакта Молотова-Риббентропа было вынужденным шагом, поскольку у СССР якобы не оставалось иных вариантов. При этом он напомнил, что западные лидеры сами контактировали с Гитлером, а Польша участвовала в разделе Чехословакии. Ввод советских войск в Польшу в сентябре 1939 года Путин объяснил тем, что польское государство фактически перестало функционировать, лишившись контроля над армией и территорией, и «не с кем было разговаривать». По сути, это было почти дословное повторение оправданий, которые в сентябре 1939 года озвучивал нарком иностранных дел Вячеслав Молотов.
При этом нельзя сказать, что после 2019 года не оставалось путей для восстановления диалога. Еще в марте 2020 года министр иностранных дел Польши Яцек Чапутович публично выражал желание улучшить отношения с Россией, заявлял о готовности встретиться с Сергеем Лавровым и продолжать работу над историческими вопросами. Однако пандемия COVID-19, дальнейшее обострение ситуации вокруг Украины и все более жесткий поворот российской внутренней политики к «патриотической» версии истории быстро свели эти усилия к минимуму.
Любопытную картину взаимного восприятия рисуют опросы общественного мнения, проведенные в 2012, 2014 и 2020 годах. Недоверие оставалось значительным и устойчивым. Убежденность поляков во враждебном отношении России к Польше выросла с 43% в 2012 году до 71% в 2014-м (после аннексии Крыма и начала войны на Донбассе). К 2020 году этот показатель снизился, но все равно оставался высоким — 63%. В России же Польша в 2020 году получила лишь 11% упоминаний среди враждебно настроенных стран.
При этом оба общества продолжали воспринимать друг друга преимущественно через призму традиционных ценностей. Россияне чаще всего описывали поляков как религиозных, традиционных и предприимчивых людей. Поляки же приписывали россиянам национальную гордость, приверженность традициям и ориентацию на семью. Большинство респондентов в обеих странах высказывались за более конструктивные отношения. Среди поляков лишь 5% считали, что Варшава должна относиться к Москве как к врагу, 24% — как к сопернику. При этом 42% полагали, что Россия должна быть союзником, а 22% — даже другом. В России картина была схожей: 8% видели в Польше врага, 16% — соперника, 40% — потенциального союзника и 28% — друга.
Полномасштабная война
После 24 февраля 2022 года прежняя конструкция диалога обрушилась окончательно. Польша превратилась в одного из наиболее активных и последовательных союзников Украины: она стала ключевым логистическим хабом для поставок вооружений и гуманитарной помощи, а также одним из главных двигателей жесткой санкционной политики ЕС в отношении России.
В марте 2022 года Варшава выслала 45 российских дипломатов, обвинив их в работе на спецслужбы. Москва ответила зеркально, объявив персонами нон-грата 45 сотрудников польских дипмиссий. В публичной риторике обе стороны перестали скрывать взаимную враждебность: польские политики открыто называли Россию государством-спонсором терроризма, а российская дипломатия регулярно включала Польшу в список самых «русофобских» стран.
На практике двусторонние отношения опустились до уровня минимально необходимой дипломатической инфраструктуры. Варшава последовательно закрывала российские консульства в ответ на недружественные шаги Москвы: в октябре 2024 года — консульство в Познани, в мае 2025 года — в Кракове, а в декабре 2025 года — в Гданьске. В ответ Россия отозвала согласие на работу польских генконсульств в Санкт-Петербурге, Калининграде и Иркутске. В итоге у обеих сторон остались лишь посольства в столицах, а консульские услуги стали крайне ограниченными.
В этой новой реальности любые разговоры о возобновлении работы Группы по трудным вопросам звучат почти анахронично. Посол России в Польше Сергей Андреев в 2025 году прямо заявил: «Такой группы больше нет. При том подходе к вопросам нашей общей истории, который демонстрируют польские власти, не видим смысла эти вопросы с ними обсуждать. У нас свое видение истории нашей страны, и мы не собираемся его под кого-то подстраивать».
От примирения и согласия — к чему?
Помимо Группы по трудным вопросам, в польско-российских отношениях действовала еще одна важная институциональная площадка — «Центры диалога и согласия». Решение о создании зеркальных структур приняли в апреле 2010 года Владимир Путин и Дональд Туск вскоре после смоленской катастрофы. Изначально предполагалось сформировать устойчивую гуманитарную инфраструктуру на основе совместных исследований, образовательных программ и молодежных обменов. В первые годы Центры действительно работали в этой логике: поддерживали исторические проекты, академические конференции, культурные инициативы и прямые контакты молодежи двух стран.
Аннексия Крыма в 2014 году стала переломным моментом, хотя формально программы сразу и не свернули. Наиболее показательной оказалась история 2015 года: польских школьников и подростков вместо анонсированного визита в Санкт-Петербург вывезли в Крым. Прокремлевские СМИ представили это как демонстрацию «нормальной жизни» на аннексированном полуострове. В Польше акция закономерно вызвала негативную реакцию: Варшава расценила ее как нарушение международного права и использование молодежные обменов в пропагандистских целях.
Параллельно радикализовалась риторика руководства российского Центра. Его директор Юрий Бондаренко в публичных выступлениях все чаще говорил о «русофобии как основном инструменте Варшавы», «худшем периоде в отношениях с 1991 года» и «неблагодарности Польши», отказывающейся признавать «долг перед Красной армией». Тем не менее в 2019—2021 гг. российский Центр и его польские партнеры еще поддерживали инициативы по диалогу поколений, совместные школы перевода и гуманитарные мероприятия в обеих странах.
Только полномасштабное вторжение России в Украину сделало существование польского Центра политически невозможным. 15 июля 2022 года Сейм и Сенат Польши приняли поправки к закону о Центре, а 27 июля Центр польско-российского диалога и согласия был официально переименован в Центр диалога имени Юлиуша Мерошевского. Новая задача учреждения — поддержка диалога между поляками и народами Восточной Европы, в первую очередь украинцами, белорусами, грузинами, молдаванами и россиянами. Особый двусторонний польско-российский формат ушел в прошлое — на смену ему пришла точечная работа с отдельными представителями российского гражданского общества.
Аналогичный процесс произошел и в России. Без громких анонсов деятельность «Российско-польского центра диалога и согласия» была прекращена в октябре 2023 года.
Заключение
Нельзя утверждать, что польско-российский диалог был изначально обречен на провал. Сложная история отношений влияла на политические решения и в конце XX века (в контексте расширения НАТО), и позже. Тем не менее до 2014 года существовали устойчивые форматы взаимодействия по вопросам истории, культуры, религии и общественного диалога.
Ключевым оставался вопрос: насколько российское руководство готово критически оценить советское прошлое и размежеваться с ним. В «нулевые» годы, несмотря на заметный прогресс в диалоге, в России усилился акцент на памяти о победе во Второй мировой войне. Это сделало практически невозможным серьезный пересмотр роли СССР в войне: тема Катыни и пакта Молотова-Риббентропа явно не вписывалась в этот героический сюжет. Хотя польская сторона неоднократно шла на шаги навстречу, память о Второй мировой войне оставалась одной из фундаментальных и для польского общества.
Анализируя заявления и действия российской стороны в 2009—2014 гг., можно понять, какую форму «примирения» Москва считала приемлемой. Предполагалось помещение Катынского дела и оккупации Польши в 1939 году в более широкий контекст: Мюнхенское соглашение, раздел Чехословакии, гибель советских военнопленных в 1920-е годы. Такой подход фактически размывал суть советского преступления и отчасти оправдывал его.
Справедливая оценка Катыни в России неизбежно потребовала бы переосмысления причин и характера Второй мировой войны, а также роли СССР в ее развязывании. По этому пути российское руководство идти не решилось, предпочтя солидаризироваться с советской версией событий и опираться на лавры победителей. Но отказ от критического переосмысления советского прошлого, по сути, подрывал возможности для настоящего примирения с Польшей. Оправдание действий СССР делало Россию в глазах многих польских наблюдателей очередной итерацией Российской империи и Советского Союза.
Любая новая попытка диалога между Россией и Польшей может оказаться успешной только при одном условии: если Россия докажет свое отличие от исторических предшественников и пройдет внутренний путь к более объективной оценке собственного прошлого. Именно в размежевании современной России с советской историей во многом лежит возможность построения отношений с соседями на принципиально новых основаниях.
