В интернете активно обсуждают недавнюю статью Александры Прокопенко в The Economist. Это действительно удачное и емкое описание тяжелого положения страны и экономической политики Кремля. Однако возникает желание поспорить с ключевой метафорой: Прокопенко сравнивает ситуацию с «зоной смерти» — альпинистским термином, обозначающим условия на высоте свыше 8 тысяч метров. Кроме того, вопросы вызывает и та макроэкономическая трактовка, которая сегодня доминирует в обсуждениях как внутри России, так и за ее пределами.
Я не оспариваю сам выбор метафоры. Но считаю, что ее можно было бы развить иначе — так, чтобы она точнее передавала глубину проблем, из которых российская экономика, скорее всего, уже не сможет выбраться даже в случае заключения мирного соглашения с Украиной.
Под «зоной смерти» в экономическом контексте подразумевается ситуация, когда ресурсы расходуются быстрее, чем могут восполняться. Ошибочно думать, что Россия преодолела этот рубеж только в 2026 году. В действительности она вошла в «зону смерти» еще в 2023 году, когда предполагаемый мультипликативный эффект государственных расходов (способность каждого потраченного государством рубля генерировать дополнительные рубли за счет расширения спроса и предложения) был максимальным. Именно этот искусственный бум предопределил неизбежный последующий спад.
Каждый день войны продолжает истощать самый ценный ресурс — рабочую силу. При этом российский рынок труда и до февраля 2022 года испытывал сильное напряжение. По некоторым оценкам, избыточная смертность от COVID-19 к началу полномасштабного вторжения достигла 1,2 млн человек — причем большинство из них составляли мужчины и работающие пенсионеры.
Дефицит на рынке труда и мощный мультипликативный эффект льготных программ ипотеки создали иллюзию потребительского бума. Семьи покупали новое жилье, бытовую технику, автомобили — все, что могли себе позволить. Номинальные зарплаты росли стремительно. Был период, когда они росли и в реальном выражении, то есть с учетом инфляции. Однако, судя по динамике цен на продукты и товары первой необходимости (около 40% потребительской корзины домохозяйств), этот период, скорее всего, завершился уже к 2024 году. К тому же данные ЦБ показывают: в 2024 году жилье стало менее доступным, чем было в 2019-м. Это уже мало напоминает уверенное восхождение — если продолжать альпинистскую метафору.
Показательный момент: даже в разгар бума 2023 года инвестиции в инфраструктуру в целом отставали от темпов роста экономики. При этом значительная часть строительного спроса, который улучшал агрегированные показатели, формировалась за счет контрактов, прямо или косвенно связанных с войной. Это были, например, проекты, извлекающие прибыль из госзакупок в восточной Украине, или жилищные стройки, ориентированные на спекулятивный рост цен. При этом средняя площадь новых квартир постепенно уменьшается. В результате с момента объявления мобилизации в сентябре 2022 года гражданская экономика так и не смогла нарастить предложение в достаточной степени, чтобы удовлетворить спрос. Физическая инфраструктура — дороги, железные дороги, порты, коммунальные сети, телекоммуникации — сверх потребностей войны не расширилась.
Дело не только в государственных расходах на военные цели. Значительная часть прироста благосостояния у отдельных россиян была связана и с фактором времени — тем, успели ли они выйти на рынок жилья в период стремительного роста цен вплоть до второй половины 2024 года. Свою роль сыграл и эффект санкций. Они обогатили некоторые компании. Например, автосервисы покупали запчасти по завышенным ценам и перекладывали дополнительные издержки на потребителей. Малый бизнес оперативно повышал цены, чтобы компенсировать рост затрат на рабочую силу. При этом нет никаких признаков того, что экономике удалось привлечь достаточное число мигрантов, чтобы компенсировать нехватку рабочей силы. По сути, экономический организм начал проедать сам себя уже в 2023 году, но это маскировалось особенностями учета ВВП и некритичным восприятием данных о зарплатах и доходах.
Если принять все это во внимание, нынешнее негативное равновесие уже не получится назвать устойчивым. Военная экономика напоминает злокачественную опухоль, давшую метастазы. Симптомы проявились еще в первые месяцы после объявления мобилизации. Лечения не последовало, поэтому со временем проблемы лишь усугубились. Теперь возможны лишь паллиативные меры. Но и к ним Кремль не прибегает.
Проблема не столько в том, что военные доходы формируются внутри системы (в отличие от нефтегазовых поступлений, которые сейчас сокращаются). Скорее, в том, что налоговая база, сформированная режимом в 2000-е годы, была чрезмерно ориентирована на энергетический сектор. С 2014 года перекос постепенно уменьшался, но недавнее повышение НДС демонстрирует фундаментальную уязвимость: любое увеличение налогов на доходы, прибыль и потребление внутри страны структурно подрывает все три показателя, если режим одновременно не инвестирует в общественные блага (инфраструктуру, здравоохранение и образование) и не поощряет конкуренцию. Поддерживать внутренние источники доходов за счет заимствований постепенно становится все труднее. Пространство для маневра серьезно ограничено санкциями.
Каждый месяц десятки тысяч мужчин трудоспособного возраста получают тяжелые ранения или погибают. Экономика теряет будущие налоговые поступления (через зарплаты, которые не будут начислены и потрачены), тогда как потребности, от которых зависит долгосрочный рост, остаются без инвестиций, реализации и внимания. Государственные военные расходы со временем не просто теряют свой мультипликативный эффект. Они усиливают хрупкость системы по мере того, как гражданская экономика — та среда, в которой живет большинство россиян, — сжимается. Это не просто проедание ресурсов. Кремль толкает большую часть экономики в ускоряющееся падение. Опасно не столько само это падение, сколько неизбежный удар о землю.
Экономика не выйдет из рецессии, если просто дать ей передышку, то есть за счет сбережения ресурсов, ранее потраченных на прохождение «зоны смерти». Экономисты любят говорить о равновесии, поскольку его легко наблюдать на рынке. Существует цена товара или услуги, при которой спрос и предложение сходятся — либо корректируются вверх или вниз, чтобы уравновесить друг друга. Та же логика применяется к рынку труда и занятости. Однако рынки не нейтральны, они формируются политикой. То же можно сказать и о логике распределения доходов в обществе. В России все большая часть богатства перераспределяется через военные расходы государства.
Без политического вмешательства, которое изменило бы новое равновесие экономики и сложившееся распределение доходов, снижение уровня жизни в реальном выражении станет структурным — пусть и постепенным — даже в случае мирного соглашения и отмены санкций. Передышки не получат ни те, кто принимает решения, ни те, кто наблюдает, как цены почти на все растут быстрее зарплат.
Говорить о «коллапсе» — значит завышать планку. Тем не менее, многие из нас, привыкшие к относительно комфортной жизни на Западе, восприняли бы падение ВВП на 5% за один год именно как обвал по вполне очевидным причинам: закрывающиеся компании, рост безработицы, тревога за повседневные расходы. Не вполне понятно, на чем основана уверенность Кремля в том, что ситуация в России остается управляемой (особенно в сравнении с другими странами). Европа стоит на пороге нового ускорения благодаря фискальному стимулированию в Германии, нормализации инфляции и улучшению условий заимствований для государств. В США также заметны признаки ускорения, хотя оно, вероятно, приведет к новому витку инфляции, усугубив уже и без того серьезные проблемы. Китай же, напротив, оказался в дефляционной ловушке. Это, пожалуй, важнейший внешний фактор сокращения российских доходов.
Не думаю, что в действиях Кремля есть рациональная экономическая логика. Я не альпинист, но могу предположить, что на большой высоте наступает помрачение, когда организм подает сигнал: продолжай подъем или погибнешь. Впрочем, я не считаю, что продолжение подъема в «зоне смерти» опаснее рецессии, для выхода из которой у режима нет действенных инструментов. Рецессия уже наступила, хотя пока это не бросается в глаза из-за того, что ключевые макроэкономические показатели в России сильно искажены. Москва и Санкт-Петербург, вероятно, справятся. Остальным предстоит понять: чтобы выжить, нужно перестать себя истощать, иначе состояние будет лишь ухудшаться — сначала медленно, а затем стремительно.
