Примерно к осени 2022 года, когда в России была объявлена «частичная мобилизация», экономика страны застряла между двумя конкурирующими и несовместимыми моделями роста. Первая модель — перераспределение энергетической ренты через бюджет для стимулирования потребления — по большому счету выдохлась еще в 2008 году, но ненадолго вновь стала актуальной в 2022—2023 гг., когда энергетический шок, предшествовавший полномасштабному вторжению в Украину и усиленный им, разогнал мировые цены. Вторая модель — выжимать максимум производительности из недозагруженных трудовых ресурсов и производственных мощностей за счет постоянного наращивания военных расходов — работала недолго: по словам Максима Орешкина, экономического советника Владимира Путина, она исчерпала себя уже к июню 2025 года.
Макроэкономические издержки зависимости России от экспорта нефти, газа, угля, зерна и металлов в условиях финансовых санкций продолжают расти. В этом смысле 2026 год, вероятно, станет худшим с момента начала полномасштабного вторжения — вне зависимости от того, покажут ли отдельные товары или группы товаров хорошие результаты, обеспечив более высокую выручку или приток твердой валюты.
Утопая в нефти
Экспорт энергоносителей — самая большая головная боль российских экономических властей, которые пытаются наполнить бюджет любыми возможными способами. В январе мировые рынки вели себя волатильно, реагируя на операцию США по захвату президента Венесуэлы Николаса Мадуро, а также на постоянные угрозы Дональда Трампа ударить по Ирану. Однако период неопределенности оказался коротким: согласно большинству прогнозов, цена на нефть в этом году будет держаться в районе $ 60 за баррель. На уровне около $ 70 котировки вряд ли удержатся, будучи зажатыми между значительным профицитом и накоплением нефти Китаем, на которое пришлось до 1 млн баррелей в сутки «роста спроса», отмеченного в 2025 году.
Администрация Дональда Трампа последовательно добивается сохранения низких цен на нефть, смягчая тем самым инфляционный эффект от других направлений своей экономической политики. Добавим к этому санкции против крупнейших российских компаний — в частности, «Лукойла» и «Роснефти». Дисконт Urals к Brent расширился с $ 15 до $ 24 за баррель. Что касается газа, формирующийся профицит СПГ на фоне расширения мощностей в США и Катаре, как ожидается, будет давить на цены на природный газ в Европе и Азии (за исключением периодов холодной погоды). Дополнительным негативным фактором для российских доходов остается прекращение трубопроводных поставок в Европу. В результате январские данные показывают, что нефтегазовые доходы сократились до всего 2% ВВП — это худший результат за последние пятнадцать лет.
Если на рынках нефти и газа ничего не поменяется, не связанные с войной расходы российского бюджета обречены сокращаться — заметно и болезненно. И проблема не только в урезании капитальных вложений или социальных программ. Сокращение бюджетных расходов ударит по бизнесу, который и без того находится в предынфарктном состоянии. В начале января лишь одно из семи предприятий привлекало банковские кредиты для финансирования инвестиций: по оценке Института народнохозяйственного прогнозирования РАН, это худший показатель за последние 20 лет. Потребительские расходы в период новогодних праздников сократились на 3,6% в годовом выражении. Высокие процентные ставки душат гражданские сектора по мере замедления экономики и падения реальных доходов. Уже 12% опрошенных компаний готовы сокращать «лишних» работников, и лишь 25% намерены набирать персонал (против 50% год назад). Военные расходы больше не стимулируют спрос и инвестиции, а напротив, усиливают ущерб от надвигающегося экономического спада, перераспределяя трудовые ресурсы и капитал в пользу военных предприятий, чью продукцию потребляет исключительно само государство.
Торговая ловушка
Сокращение доходов от экспорта нефти и газа влияет не только на бюджет. В условиях финансовых санкций именно поставки сырья остаются основным источником иностранной валюты, необходимой бизнесу и населению. Поскольку импорт товаров и услуг оплачивается в иностранной валюте, экономическая политика должна постоянно поддерживать устойчивый торговый профицит. Запас прочности дополнительно снижается тем, что Россия остается чистым импортером услуг, чистым экспортером денежных переводов и чистым экспортером первичных доходов, заработанных иностранными компаниями (хотя часть из них фактически приходится на российский капитал, размещенный за рубежом). Если в первом квартале прошлого года совокупное сальдо текущего счета с учетом всех этих факторов было положительным и составляло $ 17,9 млрд, то во втором квартале профицит сократился до $ 4 млрд, а в третьем составил $ 8,2 млрд. Данные за четвертый квартал, отражающие увеличение скидок на российскую нефть в конце года, добавят конкретики. Однако вызов понятен: если это сальдо уйдет в минус на длительное время, управлять валютной ликвидностью станет существенно сложнее. В результате пространство для роста экономики оказывается жестко ограниченным. Рост доходов населения допустим лишь в той мере, в какой он не ведет к увеличению импорта. Попытки замещения импорта внутри страны в условиях кадрового голода неизбежно разгоняют инфляцию.
Торговый профицит, на котором держится это хрупкое равновесие, по-прежнему в значительной степени обеспечивается нефтью. Из-за высокой волатильности сырьевых цен это усиливает давление на ЦБ, вынуждая его удерживать высокую ключевую ставку для сдерживания импорта. Ситуацию усугубляет то, что 54% россиян заявляют о готовности забрать деньги с банковских вкладов в случае снижения ставок. При этом каждый пятый направил бы эти средства на покупку жилья. А это структурный фактор роста спроса на импортные потребительские товары длительного пользования. В результате ЦБ оказывается в ловушке. Слишком резкое снижение ставки спровоцирует инфляцию и рост спроса на товары, которые экономика не в состоянии произвести, поскольку она уже исчерпала возможности повышения производительности за счет имеющихся трудовых ресурсов. Соответственно, бизнес будет вынужден импортировать оборудование для строительства новых предприятий. Дополнительно ЦБ ужесточает макропруденциальные требования, обязывая банки держать больше капитала для покрытия рисков дефолтов крупных закредитованных компаний, повышая для них «премию за риск» с 40% до 100%. Банки вынуждены наращивать резервы, а ЦБ — делать все возможное, чтобы убедить население не выводить деньги с депозитов.
Курс рубля — еще один канал, через который зависимость от нефти наносит ущерб российской экономике военного времени. Чтобы сгладить санкционный шок, вызванный ответными мерами Запада на вторжение в Украину, экспортеров обязали продавать валютную выручку и покупать рубли. Это позволило стабилизировать курс и обеспечить ликвидность валютного рынка. Однако Минфин оказался в подвешенном состоянии. Сейчас рубль торгуется в диапазоне 75−80 за доллар. С одной стороны, его крепость снижает поступления от нефтегазовых налогов, рассчитываемых исходя из долларовых цен, в момент, когда сами эти цены в реальном выражении остаются сравнительно низкими. С другой стороны, в случае падения цен на нефть до $ 50 за баррель или ниже рубль быстро ослабнет, что разгонит инфляцию и вынудит ЦБ вступить в конфликт с Кремлем из-за ключевой ставки. Относительная устойчивость рубля во многом стала следствием сокращения спроса на импорт (явный признак рецессии в гражданских секторах экономики). При этом и резкого укрепления рубля власти допустить не могут. В случае скачка нефтяных цен это ударит по бизнесу, который выиграл от сложившихся после начала войны условий. Аналогично, если экспортные сверхдоходы будут направлены в экономику через государственные расходы, инфляция вновь станет неприемлемо высокой.
Инфляционная ловушка сырьевой зависимости
Если нефть — шаткая опора макроэкономической стабильности, то другие ключевые экспортные товары подвержены рискам, способным разгонять инфляцию. Ни один из них не обеспечивает сопоставимых налоговых поступлений и притока иностранной валюты. При этом у них постоянно растет себестоимость — из-за планового повышения тарифов на коммунальные услуги, номинального роста заработных плат на фоне дефицита рабочей силы, давления со стороны обслуживания рублевых долгов, привязанных к ключевой ставке ЦБ, а также роста расходов на железнодорожные и автомобильные грузоперевозки.
Урожаи пшеницы и зерна остаются политическим приоритетом (с учетом масштабных субсидий сектору и курса на продовольственную независимость). В прошлом году сбор зерновых и зернобобовых превысил 138 млн тонн, из которых почти 91 млн тонн пришлись на пшеницу. Несмотря на ухудшение ценовых ожиданий по пшенице и ослабление экспорта, цены на хлеб в России выросли на 11−13%, почти вдвое опередив официальную инфляцию. Вложения в урожай, призванные обеспечить миллиарды валютной выручки и достаточное предложение на внутреннем рынке, упираются в узкое место: переработка, помол и массовое производство продовольствия постоянно дорожают. Логистика не улучшается на фоне усиления спада инвестиций в основной капитал, при этом тарифы РЖД продолжают расти. Даже когда внутренние цены на пшеницу снижаются, как это было в четвертом квартале 2025 года, при оживлении экспорта они, как правило, вновь идут вверх, чему дополнительно способствуют логистические издержки. В итоге экспортные доходы не защищают российских потребителей: при росте цен на пшеницу они платят больше, а при их снижении выигрывают меньше.
Экспорт металлов остается нестабильным, но при этом обеспечивает значительные и относительно надежные валютные поступления за счет поставок стали, алюминия, никеля, а также драгоценных металлов: золота, серебра и палладия. Как и в случае с производителями зерна и продовольствия в целом, металлургов подталкивают в первую очередь обеспечивать потребности армии и внутреннего рынка, чтобы сохранить занятость и налоговые поступления. В 2025 году спрос на сталь сократился на 14% под воздействием высоких процентных ставок и укрепления рубля — это худший результат с 2015 года, когда чистый импорт в Россию обвалился на 30% на фоне девальвации рубля, рецессии и банковского кризиса. Алюминий в 2025 году чувствовал себя лучше благодаря напряженности на мировом рынке, однако попытки активнее направлять его на стройки внутри страны оказывают двойственный эффект. В случае роста цен (а сейчас их поддерживают ограничение предложения и американские пошлины, создающие высокие премии на рынке США) выигрыш от экспортной выручки, в том числе на китайском направлении, оборачивается ростом издержек для внутренних потребителей. То же самое относится к меди и, в меньшей степени, к никелю.
Ключевым импортером всех металлов остается Китай. В прошлом году экспорт алюминия в Китай вырос на 51%, а поставки меди, по крайней мере по данным за первое полугодие, — на 81%. Однако на фоне падения цен на нефть и ослабления внутреннего спроса совокупный импорт России из Китая сократился на 6,9%, при этом в ряде товарных категорий снижение превысило 10%. России для доступа к кредиту и валюте необходим торговый профицит, поэтому ей придется поддерживать положительное сальдо торговли с Китаем. Но механизм, с помощью которого власти могут компенсировать возможный дефицит валютной ликвидности в банковской системе (рост цен на сырье), лишь усилит давление на ЦБ, вынуждая его удерживать высокую ключевую ставку или, в случае сильного внешнего шока, вновь ее повысить. Добывающие компании могут выиграть от роста цен на золото и серебро, однако сам этот рост является тревожным сигналом для финансовых рынков и мировой экономики. Последнее, что сейчас нужно Москве, — это глобальное замедление на фоне резкого ухудшения экономической конъюнктуры в США и падения американского фондового рынка.
Все новости плохие. А откуда взяться другим?
Сырьевые рынки не смогут выручить экономические власти в этом году. Если цены на нефть резко вырастут, рубль укрепится, что грозит новым всплеском импорта. Если подорожают металлы, ненасытный спрос со стороны оборонного сектора подтолкнет цены вверх для всей остальной экономики. Вырастут цены на зерно — хлеб и корма для животноводства, а также сырье для других продуктов питания будут дорожать еще быстрее, чем сейчас. Если произойдет обратное, власти вновь окажутся в исходной точке. Чем больше будет дефицит бюджета из-за падения нефтяных доходов, тем сильнее придется сокращать государственные расходы, чтобы не допустить неприемлемо высокой инфляции, подрывающей инвестиции и экономическое развитие. Это, в свою очередь, ускорит уже наметившийся обвал инвестиционной активности бизнеса.
Главный вывод заключается в том, что ставка на автаркию в условиях войны несостоятельна. С каждым месяцем она причиняет все больший ущерб. При дефиците рабочей силы и неблагоприятной демографической ситуации любая попытка нарастить потребление за счет внутреннего производства ведет к росту цен. Расходы на рабочую силу трудно сократить. Люди не будут соглашаться на снижение зарплат до тех пор, пока безработица не достигнет уровней, которые стали бы политическим кошмаром для администрации президента. Более того, рост затрат на труд подпитывает инфляцию в секторе услуг (в кафе, ресторанах, гостиницах, сфере бытовых услуг и так далее), которая, как правило, более устойчива, чем товарная инфляция. Углубление автаркии позволяет режиму добиваться геополитических целей ценой сожжения собственного дома. В конечном счете он выгорит настолько, что восстановление станет невозможным без политических изменений, которых режим до сих пор избегал.
Импортозамещение и другие красивые слова, которыми власти с 2014 года подменяли экономическую политику, не решили главную задачу: они не защитили Россию от внешних экономических шоков и ценовой конъюнктуры. Если цены на такие базовые ресурсы, как сталь, продолжают расти даже при слабом спросе и благоприятной мировой конъюнктуре, это означает фундаментальный сбой в способности экономики адаптироваться. Особенность российской экономической политики заключается в том, что она почти всегда может стать еще хуже. В этом году, вероятно, так и произойдет.
