Война между Россией и Украиной в полномасштабной фазе длится уже почти четыре года. Военных аналитиков особенно интересует эволюция динамики боевых действий за этот период. С февраля 2022 года обе стороны провели огромную работу по внедрению инноваций, адаптировав свои вооруженные силы к условиям современной войны. Тем не менее этих усилий оказалось недостаточно для достижения значимых территориальных прорывов или восстановления маневренности на поле боя.
Отчасти этот позиционный тупик объясняется институциональными ограничениями обеих сторон: нехваткой людских ресурсов, проблемами в подготовке кадров и ошибками в командовании и управлении. Однако у него есть и технологический/оперативный аспект: появление полноценного разведывательно-ударного комплекса кардинально отличает эту войну от исторических примеров затяжных позиционных конфликтов. Все очевиднее, что выходом может стать масштабное синхронизированное применение беспилотных авиационных систем (БАС) для достижения оперативного и тактического эффекта на всем театре военных действий.
Российские силы, первоначально рассчитывавшие на быструю победу, понесли тяжелейшие потери, но со временем Москве удалось восстановить и реорганизовать армию с учетом уникальных условий этой войны. Довоенной армии Украины также больше не существует — ВСУ превратились в принципиально другую силу. Обе стороны активно используют огромное количество беспилотных систем, применяют сложные средства радиоэлектронной борьбы и кибернетические инструменты, располагают космическими средствами для командования, управления и наведения на цель, и в целом воздерживаются от массированного использования бронетанковых сил.
Позиционный тупик и территориальные изменения
Важно отметить, что за последние три с половиной года ни одной из сторон не удалось добиться значимых территориальных сдвигов на линии фронта. Последнее крупное изменение линии соприкосновения произошло в ноябре 2022 года, когда Украина освободила правобережную часть Херсонской области после примерно десяти недель ожесточенных боев. Этому предшествовали серьезные успехи ВСУ в Харьковской области в сентябре того же года.
С тех пор, несмотря на задействование огромного количества личного состава и материальных средств, ни одна из сторон не смогла сдвинуть линию фронта более чем на несколько десятков километров — и это в лучшем случае. Украина практически не добилась территориальных приобретений в ходе «южного наступления» 2023 года, хотя в операции участвовало от 12 до 20 бригад. Россия показала чуть большую результативность, но, за редкими исключениями (например, в районе Очеретино в апреле 2024 года и в окрестностях Доброполья в августе 2025 года), у нее было мало возможностей для крупных территориальных завоеваний. ВС РФ постоянно демонстрировали низкую тактическую эффективность: за весь сентябрь 2023 года российские войска продвинулись всего на 40−60 километров от своих позиций в Донбассе.
Несмотря на ограниченность ресурсов, именно ВСУ в период с ноября 2022 года осуществили единственный крупный оперативный маневр в этой войне: в августе 2024 года украинские силы захватили около тысячи квадратных километров российской территории в Курской области. Этот плацдарм удерживался несколько месяцев, но в итоге был оставлен в марте 2025 года в ходе российского контрнаступления и вынужденного вывода украинских войск.
Институциональные и технологические причины позиционного тупика
Институциональные факторы в значительной мере объясняют, почему ни Украине, ни России не удалось добиться прорыва на фронте. В случае Украины ограниченные возможности по привлечению личного состава не позволяли всерьез планировать крупномасштабное наступление. ВСУ также испытывают нехватку обученных штабных офицеров, способных эффективно планировать и координировать операции оперативного уровня — как наступательные, так и оборонительные. В результате высокопоставленные украинские штабные кадры нередко задействуются для управления относительно небольшими силами: например, командующий Объединенными силами Украины Михаил Драпатый координировал недавнее наступление ВСУ в районе Купянска, работая со 2-м корпусом Национальной гвардии «Хартия», хотя, по сути, речь шла о силах, эквивалентных усиленной бригаде.
Российская сторона, несмотря на гораздо более благоприятное положение с кадрами, сталкивается с очевидными проблемами в подготовке личного состава. Российские командиры, руководствуясь политической установкой на захват территорий, используют численное превосходство в живой силе для создания дополнительных тактических возможностей: войска наступают небольшими группами в течение нескольких дней, неся тяжелые потери, но постепенно накапливая силы для штурма украинских опорных пунктов. Такая тактика не создает условий для быстрого маневра, но позволяет поддерживать постоянное военное и психологическое давление на Украину, подкрепляя политические усилия Кремля по принуждению Киева к принятию мирного соглашения на унизительных условиях.
Вместе с тем существует не менее важное оперативно-технологическое объяснение нынешнего позиционного тупика. Оно связано с тем, что военные аналитики называют разведывательно-ударным комплексом.
К середине Холодной войны советские военные теоретики заговорили о грядущем радикальном сдвиге в соотношении между возможностями обнаружения целей и нанесения по ним ударов. С появлением современных вычислительных систем, постоянных датчиков, высокоточного оружия с ракетными двигателями, а также развитием средств радиоэлектронной связи (для улучшения координации между разведывательными и ударными силами) стало возможно представить, что в перспективе можно будет поражать отдельные цели с предельной точностью и высокой оперативностью. Советские стратеги и теоретики считали, что это приведет к военно-технической революции, в ходе которой структура вооруженных сил должна кардинально измениться, а борьба между разведкой и контрразведкой станет определяющим фактором боевых действий. В советской военной теории проводилось различие между разведывательно-огневым комплексом тактического уровня и разведывательно-ударным комплексом оперативного уровня, хотя границы между ними во многом оставались размытыми. В конце 1980-х годов к аналогичным выводам пришли и в Соединенных Штатах — отчасти в результате интеллектуального заимствования. Аамериканские аналитики назвали эту концепцию «Революцией в военном деле».
Хотя эта концепция (для краткости — РВД) существенно повлияла на структуру вооруженных сил США в 1990-е и 2000-е годы, позволив одержать три впечатляющие победы с использованием обычных вооружений в период с 1991-го по 2003 год, в ней отсутствовал один важный элемент. Во всех этих конфликтах только Соединенные Штаты обладали полноценным разведывательно-ударным комплексом, охватывающим все виды вооруженных сил. ВС США адаптировались к условиям борьбы с повстанцами, но Вашингтону не нужно было развивать свой разведывательно-ударный комплекс против врага, который мог нацелиться на него.
Война между Россией и Украиной стала первым крупным противостоянием, в котором обе стороны обладают примерно равноценными разведывательно-ударными комплексами. Именно это делает конфликт особенно актуальным для военного анализа, несмотря на очевидные ограничения, с которыми сталкиваются обе страны. И именно это порождает нынешний позиционный парадокс войны.
Исторически сложилось так, что затяжная позиционная война (появление в основном статичных фронтов, где доминируют либо сплошные укрепления, либо отдельные опорные пункты с высокой плотностью сил) была обусловлена логистическими факторами. Армиям требуются огромные объемы продовольствия и материальных средств для ведения боевых действий. Позиционная война возникает, когда удобные и доступные логистические маршруты позволяют обеим сторонам разворачивать и поддерживать крупные формирования. При этом затяжные боевые действия возникают, когда нападающая сторона не может преобразовать избыточные силы — резервы, необходимые для создания и использования прорыва — в быстро движущуюся боевую мощь. До середины XX века это, как правило, означало, что существовало технологическое различие между тактическим тыловым обеспечением, тыловой логистикой, которая осуществлялась пешком или с использованием конной тяги, и стратегической логистикой, которая обеспечивалась железнодорожным или водным транспортом. Это создавало оперативную динамику «перетягивания каната», характерную для Первой мировой войны: любое продвижение за пределы неглубокого прорыва вражеского фронта быстро оказывалось под угрозой контрудара из-за отставания собственных тыловых возможностей и недостатка логистической поддержки. Моторизованный транспорт помог преодолеть этот разрыв между стратегической и тактической логистикой, обеспечив большую мобильность войск. Однако, за исключением случаев стратегического краха (как победа Германии над Францией в 1940 году), именно логистические ограничения определяли, приведет ли прорыв и его развитие к победе. На протяжении всей Второй мировой войны ни западные союзники, ни Советский Союз не могли поддерживать непрерывный оперативный темп, что приводило к чередованию крупных успехов, оперативных пауз и новых попыток прорыва.
БПЛА: выход из позиционного тупика?
И Россия, и Украина в этой войне располагают зрелыми разведывательно-ударными комплексами, в которых широко используются беспилотные авиационные системы. Обе стороны все чаще наносят удары на глубину 30−50 км по территории или силам противника. На ранних этапах полномасштабной войны основными средствами поражения оставались артиллерийские снаряды и реактивные системы залпового огня, а БПЛА обеспечивали корректировку огня. Сегодня и ВС РФ, и ВСУ применяют ударные беспилотники оперативного уровня наряду с FPV-дронами и дронами-бомбардировщиками, которые атакуют и поражают цели на передовой.
Развитый разведывательно-ударный комплекс кардинально усложняет задачу прорваться на территорию противника.
Для создания необходимой для прорыва огневой мощи требуется физическое сосредоточение сил, будь то артиллерия для подавления сил противника, пехота для фронтальных атак или механизированные силы для развития наступления. Однако при наличии эффективной разведки с помощью БПЛА на глубину 30−50 км (а также спутниковой разведки на еще большую глубину) незаметно сосредоточить крупные силы для прорыва практически невозможно. После обнаружения разведывательно-ударный комплекс позволяет обороняющемуся быстро перенацелить огонь и разбить на части атакующую группировку. В российско-украинской войне таких примеров зафиксированы сотни: от ударов украинских HIMARS по российским тыловым районам в августе 2022 года, затормозивших первое крупное наступление в Донбассе, до российских ударов по украинским вертолетам и командным пунктам в последние шесть месяцев.
FPV-дроны и ударные БПЛА хорошо поражают открытую пехоту, но они менее эффективны против бронетехники и крайне уязвимы к средствам радиоэлектронной борьбы («глушилкам»). Тем не менее постоянные атаки с использованием дронов на артиллерию и бронетехнику резко повышают риски при высокой плотности сил. Буксируемые артиллерийские орудия нередко приходится размещать под землей, чтобы укрыть от прямых ударов БПЛА или наведенного с помощью дронов огня. Самоходные артиллерийские установки выигрывают в мобильности, но также требуют укрепленных огневых позиций. Сами по себе беспилотные системы без поддержки других средств редко выводят из строя современную бронетехнику, однако они успешно уничтожают мобильные цели и позволяют артиллерии, ракетным комплексам и другим системам сосредоточить огонь на приоритетных объектах.
Россия и Украина, по-видимому, одновременно пришли к одному и тому же выводу: недостаточно просто высокой плотности дронов на передовой — требуется их применение на значительной оперативной глубине. Именно в этом может крыться часть решения позиционного парадокса войны — с тревожными последствиями для Украины и ее сторонников.
БПЛА «среднего радиуса действия» (30−50 км за линией соприкосновения) наносят удары по расчетам вражеских дронов, командным пунктам и объектам РЭБ. Эти средства поражения все сильнее отличаются от БПЛА, применяемых на передовой и для нанесения ударов на глубину, вроде украинских Shark‑M («Акула») и FP‑2 или российские «Ланцет», «КУБ‑2» и «Шахед‑Ъ». Они используются в связке с традиционной артиллерией, а на дистанциях до 20 км — все чаще с дронами на оптоволоконном управлении: менее маневренными, более дорогими и тяжелыми, но устойчивыми к помехам.
Обе стороны пришли к схожим организационным решениям для наращивания потенциала систем «среднего радиуса». Для тактических боевых действий пехотные подразделения имеют в своем составе роты или батальоны ударных дронов. Подразделения «среднего радиуса действия», напротив, сосредоточиваются на более высоких эшелонах управления. Украина действовала на опережение, создав так называемую «Линию дронов» — около полудюжины специализированных подразделений БПЛА, которые за последний год были масштабированы и обеспечены ресурсами. Россия ответила созданием центра БПЛА «Рубикон» — специализированного подразделения ударных дронов, занимающегося отработкой новых тактик и техники и распространяющего полученный опыт по всей системе российских беспилотных сил.
Наращивание плотности ударов на оперативной глубине вернуло линии соприкосновения некоторую текучесть (хотя и не полноценную мобильность). Российские войска постепенно просачиваются между украинскими позициями, скованными дроновыми ударами, чему способствует дефицит пехоты у ВСУ. В ответ Украина разработала новые наступательные тактики, используя малые штурмовые группы для отвоевания ключевых позиций, контрударов и замедления продвижения противника.
На данный момент российские ударные беспилотники среднего радиуса действия демонстрируют более высокую эффективность. Масштаб применения дронов играет роль, но решающий фактор — концентрация усилий и фокус. Российские дальнобойные подразделения дронов преимущественно заняты противобатарейной борьбой в формате БПЛА: они наносят удары именно по украинским расчетам дронов, а не по пехоте или другим позициям. Украинские подразделения не следуют этому примеру — отчасти потому, что их ударные дроны вынуждены компенсировать дефицит пехоты, что повышает их уязвимость к контрбатарейным ударам.
В ближайшие месяцы Украина, скорее всего, сократит отставание в БПЛА среднего радиуса оперативной глубины. Украинские производители наращивают выпуск дронов этого класса. Новая корпусная структура ВСУ, несмотря на существующие проблемы, институционализировала подразделения ударных дронов в составе всех бригад — это позволяет высвободить специализированные формирования «среднего удара» для контрбатарейной работы. Кроме того, Силы беспилотных систем Украины ввели в строй новые средства борьбы с беспилотниками, которые, вероятно, повысят эффективность ударов на оперативной глубине.
Эта оперативная адаптация указывает на потенциальный выход из позиционного тупика. При достаточной концентрации ударов на глубине 30−50 км и их синхронизации с действиями механизированных сил теоретически возможно добиться прорыва. Ключевым остается вопрос: сможет ли наступающая сторона децентрализовать применение БПЛА для непосредственной поддержки продвигающихся механизированных подразделений (с этой проблемой традиционно сталкивается артиллерия на этапе развития наступления в общевойсковом бою).
Похоже, российское политическое руководство не ставило перед армией задачу настоящего прорыва. Кремль вполне удовлетворен постепенным продвижением и уверен в своей способности поддерживать текущий уровень давления на протяжении нескольких лет. В Москве исходят из того, что украинская внутренняя политика остается раздробленной, администрация Трампа заинтересована в урегулировании конфликта, а европейская поддержка Украины заметно слабеет — и эти оценки выглядят во многом обоснованными.
В то же время интеграция БПЛА в общевойсковой бой остается одной из ключевых задач для российских военных. Москва готовится к возможному столкновению с европейскими силами НАТО, и ее способность интегрировать беспилотные системы в структуру войск эффективнее, чем это сделают европейские армии, может стать решающим фактором. Это особенно важно в случае, если России удастся после первоначального «свершившегося факта» атаки выстроить оборонительную линию, вынуждая силы НАТО действовать внутри российского разведывательно‑ударного контура.
В отличие от Украины, которая, несмотря на все ограничения, сумела создать армию, способную вести длительную войну на истощение, войска НАТО ориентированы именно на быстрый прорыв бронетанковыми силами. Это именно тот тип операций, которые высокая концентрация БПЛА способна серьезно замедлить, а артиллерийский огонь в сочетании с дистанционно устанавливаемыми минными полями — полностью нейтрализовать.
