Свежие публикации о состоянии российской экономики по-прежнему сфокусированы на динамике нефтегазовых доходов. Два ключевых сюжета — энергетический шок (более масштабный, чем любой в современной истории) и успешные атаки украинских беспилотников по инфраструктуре на Балтике. Многие склонны считать, что российский бюджет выиграет от того, что цены на нефть Brent превысили $ 110 за баррель. По данным Bloomberg, правительство уже отказалось от сокращения расходов. Одновременно, правда, появились сообщения о том, что Кремль попросил крупный бизнес подключиться к финансированию войны. Официально власти это отрицают.
Решение не сокращать расходы в ситуации, когда около 40% экспортных мощностей по нефти простаивают, спрос на природный газ в Азии испытывает сильное давление из-за перезапуска атомных электростанций, а падение спроса на нефть достигает исторических масштабов, говорит само за себя. Оно не оставляет сомнений в том, каковы реальные приоритеты экономической политики — особенно на фоне того, что Украина в последнее время перехватила инициативу на поле боя.
Спикер Госдумы Вячеслав Володин между тем в свойственной ему бессвязной манере потребовал от Министерства строительства и подведомственного ему сектора невозможного: решить проблему дефицита рабочей силы без привлечения мигрантов. При этом он привел данные, согласно которым доля мигрантов в отрасли якобы составляет лишь 13−15%. Не так важно, соответствует ли эта оценка действительности (скорее всего, не соответствует), куда интереснее, что этот аргумент выявляет еще один важный нюанс в дискуссии о «выгодах», которые Россия может извлечь из высоких цен на энергоносители.
По прогнозу ЦБ, повышение НДС добавит к годовой инфляции всего 1 процентный пункт. В результате по итогам года она сможет приблизиться к целевому диапазону (4,5−5,5%). В настоящее время инфляция составляет чуть менее 6% в годовом выражении. Этот относительно умеренный показатель был достигнут ценой резкого замедления экономической активности, которое в первые месяцы этого года уже напоминает рецессию.
Если Кремль решит не сокращать расходы или ограничится лишь мягким секвестром, инфляционное давление усилится. Еще в 2024 году российская экономика исчерпала потенциал для наращивания производства, которыми она располагала до этого. Министр финансов Антон Силуанов, как сообщается, по-прежнему рассматривает возможность сокращения «нечувствительных» расходов примерно на 10% (он пытается добиться этого почти каждый год). Предположим, рост цен на нефть будет использован как повод этого не делать. Но тогда возникает другая проблема — укрепление рубля. С одной стороны, более сильный рубль может сдержать инфляцию, так как импорт подешевеет. Но одновременно он ударит по широкому кругу российских компаний: снизит их доходы, приведет к сокращениям и усложнит конкуренцию с китайскими производителями.
Призыв Володина отказаться от труда мигрантов — это типичный пример того, как власти пытаются получить все и сразу, ничем при этом не жертвуя. От чиновников требуют буквально невозможного: они должны как можно дольше занижать масштаб экономических проблем, а затем представлять возникающие трудности как «охлаждение» или необходимую корректировку возникших из-за войны перекосов.
Спрос на инвестиционные товары (оборудование, материалы и технику, необходимые для строительства и модернизации производственных мощностей) уже опустился ниже уровня 2019 года. Эта нисходящая динамика лишь усилится, если рубль продолжит укрепляться. Основное давление на издержки российского бизнеса сейчас оказывает не импорт, а расходы на персонал, электроэнергию, коммунальные услуги.
Комментаторы, которые заявляют, что удары Украины по российской инфраструктуре якобы работают против нее самой, поскольку способствуют росту цен на нефть, упускают три ключевых момента. Во-первых, сокращение экспортных мощностей увеличивает издержки российских производителей при выводе нефти на рынок, существенно снижая их маржу и нивелируя значительную часть выгоды от роста цен (особенно теперь, когда война в Персидском заливе фактически обнулила скидки на Urals). Во-вторых, перенаправление экспортных потоков требует усилий и создает серьезную нагрузку на существующую инфраструктуру. Еще до пандемии COVID-19 «Роснефть» сталкивалась с проблемами при попытке перераспределить объемы поставок из Европы в Китай. В-третьих, удары по нефтеперерабатывающим заводам подрывают способность России обеспечивать внутренний рынок топливом и создают дополнительные риски для добычи. Если значительная часть перерабатывающих мощностей будет выведена из строя, добычу неизбежно придется сокращать. Поскольку бюджет получает налоговые поступления на этапе добычи, физические ограничения в инфраструктуре в конечном счете будут угрожать доходам бюджета независимо от уровня мировых цен.
Рассуждая о бюджете, следует учитывать, что экономика уже скатывается в рецессию. Малый бизнес обеспечивает около 20% ВВП — больше, чем нефтегазовый сектор, на долю которого приходится около 16%. Кроме того, на малый бизнес приходится до 40% общей занятости. Последний опрос «Опоры России» рисует мрачную картину: 95% респондентов сообщили об ухудшении условий ведения бизнеса, более 75% — о росте трудностей, а 45% по итогам 2025 года либо понесли убытки, либо не получили прибыли. Дополнительное давление оказывает ужесточение налоговых условий, инициированное Михаилом Мишустиным. Все больше малых компаний вынуждены уходить в тень.
Теперь представим, что произойдет в случае ужесточения бюджетной политики, а также противоположный сценарий, при котором государственные расходы во второй половине года дополнительно подстегнут инфляцию, разогретую затяжным энергетическим шоком.
Существует довольно наивное представление о том, что крупные экспортеры якобы защищены от негативных последствий резкого роста цен — просто потому, что у них своего сырья достаточно. Этот взгляд игнорирует тесную взаимосвязанность производственных цепочек, переработки, производства удобрений и множества других процессов. Он также не учитывает, что в экономиках, сильно зависящих от сырья, таких как российская, ценовые шоки часто сильнее бьют по ВВП. Внутренние потребители все равно вынуждены конкурировать с внешними, поэтому цены не могут не расти. Если же государство вмешивается, ограничивая или запрещая экспорт, компании теряют прибыль.
Деньги сами по себе не являются главным ограничением для российского государства ни в войне против Украины, ни в поддержке Ирана. Ключевые ограничения — это инфляция и способность мобилизовать реальные ресурсы: рабочую силу, товары, вооружение и боеприпасы. И здесь ничего не изменилось. Россия и раньше сталкивалась с инфляционным давлением в периоды сырьевых бумов. В нынешних условиях оно лишь усилится — либо через новое повышение ключевой ставки, либо за счет разорения значительной части компаний, которым для выживания необходим более слабый рубль.
