Большинство экономических исследований, посвященных России в условиях войны, сосредоточены на перераспределении производственных мощностей в пользу предприятий ВПК и на выплатах социально маргинализированным мужчинам, подписывающим контракты с Минобороны. Это понятно: способность государства перенаправлять ресурсы (прежде всего рабочую силу) в военный сектор является важным тестом устойчивости режима, который сделал ставку на возможность поддерживать и даже расширять конфликт. Как показывают исследования крупных войн, для этого недостаточно одной лишь патриотической мобилизации или даже репрессий. Рабочим и военным, как и их семьям, нужна ощутимая материальная мотивация. Помимо призывов «работать» — на фронте или на заводе — им необходимы представления о более справедливом послевоенном устройстве, а также уверенность в том, что у их детей будут возможности для социальной мобильности и социального воспроизводства.
Однако в современной России экономическое неравенство, фиксируемое статистикой, а также видимые и невидимые разрывы между экономически защищенными и уязвимыми группами остаются столь же резкими, как и прежде. Что это говорит об экономике военного времени? Казалось бы, государство должно было частично сгладить эти разрывы за счет так называемого «военного кейнсианства». Масштабные расходы на военные нужды, выплаты военнослужащим и социальные трансферты дают «мультипликативный эффект», который в первую очередь ощущают люди с низкими доходами.
В действительности за фасадом «военного кейнсианства» в России нарастает неравенство, которое в будущем обернется политическими проблемами. Во многом эти проблемы являются результатом экономической политики режима последних 25 лет, включая такие решения, как повышение пенсионного возраста и сужение доступа к социальным льготам. Игнорировать этот ракурс — серьезный аналитический пробел. Заметная социальная несправедливость и сознательное разделение общества на выигравших и проигравших сказываются уже сейчас и будут играть важную роль как сразу после окончания войны, так и в более долгосрочной перспективе.
Вернемся к разговору о влиянии военных расходов на экономику и на так называемое «большинство» российских работников — тех, кто живет от зарплаты до зарплаты, почти не имеет накоплений, кроме унаследованной еще с советских времен квартиры, и кто, что особенно важно, одновременно считает себя опорой страны и выражает недовольство общим экономическим курсом, выбранным после 1991 года. После 2022 года в экономике появилось избыточное количество денег. Это означало, что, по крайней мере теоретически, работники должны были оказаться в выигрыше. Реальные доходы выросли, пусть и с очень низкой базы, и достигли пика в 2024 году.
«Военное кейнсианство» — это прежде всего перераспределение доходов и трансформация общества (в данном случае в сторону «периферийной России», где прямое или косвенное участие в войне может выступать в роли своеобразного «социального лифта»). Однако даже сторонники этой логики в ее наиболее жесткой формулировке признают, что она породила серьезные дисбалансы — в том числе в самих этих периферийных регионах. Они также признают, что группы, выигрывающие от военных расходов и связанные с ВПК, относительно невелики и географически ограничены. Так, в обширном Уральском регионе выгоду от военного производства получают лишь отдельные его части, тогда как южнее — в угольных и химических промышленных зонах — уже началась рецессия.
Другие исследователи приходят к противоположному выводу: положение домохозяйств не улучшается, а, наоборот, ухудшается — из-за того, что военные расходы разогнали инфляцию. Как хорошо известно, до начала войны жесткая бюджетная политика в целом подавляла спрос в российской экономике, тогда как рынок недвижимости и потребительский сектор в Москве существовали как будто отдельно. Война немного сгладила различия. Однако, как еще более двух лет назад отмечал Ник Трикетт, фискальное стимулирование довольно быстро уперлось в реальные ограничения российской экономики — демографические, географические (проблемы логистики и слабая мобильность населения), а также связанные с долгой историей недоинвестирования и слабой автоматизации. Проще говоря, экономика оказалась не готова переварить такой объем расходов.
ВВП на душу населения или в любой другой форме плохо подходит для оценки реальных экономических последствий происходящих изменений. Показатели неравенства позволяют взглянуть на ситуацию под другим углом. Экономическое неравенство в России остается высоким. Даже по сравнению с пиком неравенства в 1999 году (коэффициент Джини — около 50) официальный показатель за 2023 год — около 40 — по европейским меркам по-прежнему выглядит высоким. Как отмечает Илья Матвеев, крайне противоречивые оценки коэффициента Джини для России делают такие сравнения отчасти бессмысленными, но при этом, скорее всего, подтверждают, что реальный уровень неравенства выше, чем показывают официальные данные, и в целом ближе к показателям стран БРИКС, чем развитых экономик. По этой причине ни коэффициент Джини, ни показатели медианных доходов исследователи не считают достаточно надежными индикаторами неравенства. Более того, относительно резкое снижение коэффициента Джини по сравнению с выборочно взятой отправной точкой (1999 год) нередко используется в пропагандистских целях — как доказательство успехов социальной политики, что явно расходится с реальностью.
Так что происходит с зарплатами? Мы часто слышим о резком росте реальных зарплат в отдельных отраслях промышленности после 2022 года. Однако картина выглядит не такой уж благополучной, если посмотреть на более длительный период. Рост реальных зарплат остается вялым. Согласно данным Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения (RLMS-HSE) (к которому, впрочем, нередко высказываются претензии из-за искажений выборки), реальные доходы в 2023 году выросли почти на 5%. Но этому росту предшествовал длительный период стагнации и резкое падение в 2022 году. Этот эффект мы уже описывали, а Наталья Зубаревич называет его «законом малых чисел»: рост может выглядеть весьма внушительным, если начинается с очень низкого уровня.
Есть и другие признаки того, что ситуация куда сложнее, чем кажется. С 2020 года резко выросло число работающих пенсионеров: несмотря на индексацию, пенсий по-прежнему не хватает даже для физического выживания. В 2025 году средний размер пенсии в России составляет около $ 290. Формально доля государственных трансфертов в доходах населения немного выросла. Однако если смотреть из сегодняшнего дня на последние два года, становится ясно, что рост реальных доходов оказался недолговечным и уже размывается устойчиво высокой инфляцией на базовые потребительские товары. Важно зафиксировать и более долгосрочную тенденцию: в постоянных рублях 2023 года медианный доход в частном секторе составлял 20 610 рублей в 2008 году и 21 762 рубля в 2023-м — рост менее чем на 5% за пятнадцать лет. Пересчет этих сумм в доллары не имеет смысла из-за высокой волатильности курса в этот период. Ситуация с доходами в госсекторе выглядит еще менее благоприятной. Государственные денежные трансферты лишь на 2% превышают уровень 2014 года, что отражает длительный период фактического отсутствия индексации семейных и социальных выплат после аннексии Крыма. Как отмечает Томас Ремингтон, Россия в действительности не пытается бороться с неравенством: большинство мер ориентированы лишь на предотвращение полной нищеты — например, через пенсии по старости. Примечательно, что даже внутри партии «Единая Россия» звучат предложения полностью отказаться и от этого пособия.
Разумеется, неравенство и бедность нельзя анализировать отдельно от налоговой нагрузки, которую несут работники и малообеспеченные группы. По любым меркам эта нагрузка в России высока — прежде всего из-за повышения НДС с 18% до 22% за несколько лет (начиная с 2019 года). Сегодня НДС формирует почти половину всех налоговых поступлений федерального бюджета. Для бедных домохозяйств это, по сути, двойной налог, поскольку он ограничивает потребление. Плоская шкала подоходного налога, которую часто хвалят неолиберальные экономисты, на практике носит регрессивный характер. В отличие от многих европейских стран, в России даже самые низкооплачиваемые работники платят подоходный налог: необлагаемого минимума нет. Лишь в 2024 году для высоких доходов появились элементы прогрессии, однако максимальная ставка в 25% применяется только к доходам на уровне около $ 630 000 в год. Доходы до $ 250 000 облагаются по ставке 18%. На этом фоне бросается в глаза отсутствие налога на богатство и сравнительно низкое налогообложение доходов от капитала и собственности. Налог на наследство был отменен еще в 2006 году. Налог на дивиденды (сейчас — 15%) позволяет сравнительно легко уходить даже от умеренного подоходного налога. В целом система обязательных налогов и сборов устроена так, что она благоприятствует тем, кто уже обладает активами — финансовыми или имущественными.
Ярче всего неравенство в России проявляется именно в распределении богатства, то есть активов. По уровню концентрации богатства Россия превосходит даже США: 1% самых богатых граждан контролируют около 70% всех активов, а верхние 5% — около 80%. Уже ко второму президентскому сроку Владимира Путина Россия превратилась в страну, где 10% населения получали половину всех доходов. Более того, еще в первый срок Путина Россия стала ресурсно богатой страной с преимущественно бедным населением, не имеющим значимых активов, кроме передающихся по наследству советских квартир и, в лучшем случае, автомобилей отечественного производства. Показательна и структура денежных сбережений. Часто утверждается, что россияне «богаты наличностью» и пользуются высокими процентными ставками для накоплений. Однако около 90% всех банковских вкладов сосредоточены у 1% населения, а 96% вкладчиков имеют на счетах менее $ 12 000.
Использование такого ракурса дает иную картину, нежели подход, основанный на оперативных опросах о «поддержке войны». Политические опросы часто фиксируют реакцию на навязанную повестку и ничего не говорят о реальных повседневных заботах респондентов. Это особенно хорошо видно в долгосрочных исследованиях ценностей, которые гораздо точнее отражают приоритеты общества, чем разовые замеры текущих мнений. Российская академия наук (РАН) регулярно публикует данные, согласно которым в обществе существует высокий и растущий запрос на «социальную справедливость» (до войны — около 60%). Для сравнения, лишь треть респондентов поддерживали идею будущего, основанного на превращении России в «великую державу». Поддержка «национальных традиций» оставалась уделом меньшинства (около 27%) и со временем сокращалась.
В других работах те же исследователи РАН фиксируют и более глубокий сдвиг настроений: после 2018 года большинство респондентов стало отходить от ориентации на «стабильность» и поддерживать необходимость существенных политических и экономических изменений. Помимо индивидуальных жизненных трудностей, бедность и нищета по-прежнему входят в число главных страхов большинства россиян. Война внешне выглядит как фактор «консолидации» общества, однако значительное большинство по-прежнему называет «неравенство», «классовое расслоение» и противостояние «народа и власти» тремя главными источниками напряженности в стране. На вопрос о том, на каких принципах должно строиться «возрождение» России, респонденты чаще всего называли «справедливость» (32%), «мир» (29%) и «порядок» (21%). В числе наименее популярных ответов оказались «автократия», «православие», «Российская империя» и «статус великой державы».
Российское общество по любым меркам остается аномалией среди богатых и образованных стран. Контраст между теми, кто располагает ресурсами, и теми, кто их лишен, чрезвычайно резок и служит источником социального недовольства. Он же тормозит экономический рост и диверсификацию экономики, по-прежнему зависящей от экспорта сырья. Более активное перераспределение доходов дало бы куда более высокий мультипликативный эффект в экономике, стимулировало бы развитие малого и среднего бизнеса и рост занятости. В нынешней ситуации, за пределами показного потребления товаров и услуг в Москве, состоятельные группы в основном либо накапливают средства, либо выводят их за рубеж — и эти деньги почти не возвращаются в экономический оборот и не способствуют экономическому росту.
Конечно, полное устранение неравенства невозможно. Однако даже в случае окончания войны и сохранения нынешнего режима у власти есть все необходимые инструменты для снижения чрезмерного социального расслоения (прежде всего за счет внедрения прогрессивного налогообложения). Суть, однако, в другом. На протяжении более чем 25 лет приоритетом властей в России было не столько насаждение национал-консервативной идеологии, сколько защита привилегий и нетрудовых доходов. И именно это вряд ли захотят менять как нынешние, так и будущие элиты — впрочем, как и значительная часть даже критически настроенного среднего класса, — поскольку все они в той или иной степени являются бенефициарами системы регрессивного перераспределения, сформированной еще в 1990-е гг.
