Российские атаки на украинскую энергетику и системы теплоснабжения в разгар опасно холодной зимы достигли максимальной интенсивности. Тем временем в самой России получает новое прочтение объявленный властями курс на достижение «технологического суверенитета». По инициативе Дениса Мантурова Минпромторг поручил госкорпорации представить конкретные планы перехода к «безлюдному», полностью либо преимущественно автоматизированному производству. На фоне дефицита рабочей силы неудивительно, что государство пытается повысить производительность труда, перенимая лучшие практики других стран — прежде всего Китая. При этом многие вопросы остаются без ответа. Главный из них: намерены ли чиновники импортировать промышленных роботов или запустить очередную программу субсидирования их производства внутри страны? Первый вариант намного быстрее и дешевле, но он не обеспечивают «суверенитета», к которому власти, как утверждают, стремятся. Зато он позволяет закрыть текущие проблемы и продемонстрировать, что ситуация не выходит из-под контроля.
Стало общим местом считать, что сокращение потребления и падение уровня жизни не представляют для режима серьезной политической угрозы — до тех пор, пока это не порождает массового ощущения несправедливости и неравенства. Такая рамка не кажется убедительной: она подменяет тщательный анализ перекосов военной экономики рассуждениями о том, что власти якобы контролируют ситуацию. Моя логика — пусть она и не лишена изъянов — довольно проста: чем сильнее стагнация (или стагфляция), тем активнее режим вынужден вмешиваться в экономику, задействуя все новые рычаги давления и на население, и на бизнес. Неуверенность людей в завтрашнем дне помогает властям держать их под контролем лишь до тех пор, пока получается распределять давление так, чтобы реакция на него оставалась разобщенной. Перекосы военной экономики не исчезнут от одного мирного соглашения — и они станут испытанием для управленческих возможностей государства: ему придется метаться между вроде бы технократическим «ремонтом» системы и куда более несправедливыми практиками.
Нехватка рабочей силы — это надолго. Безработица в России остается рекордно низкой. При этом годовая инфляция по итогам 2025 года составила 5,59%. Если допустить, что оценка роста ВВП за 2025 год на уровне 1% заслуживает доверия, это означает, что реальные зарплаты не растут. При этом данные Росстата показывают: доля оплаты труда в ВВП в январе-сентябре была максимальной с момента начала полномасштабного вторжения России в Украину. Число малых и средних предприятий за прошлый год выросло на 200 тысяч и достигло исторического рекорда — 6,76 млн. Это косвенно указывает на то, что возможности для арбитража, возникшие из-за санкций, военных потребностей и мер госполитики, подталкивают все больше россиян работать на себя или уходить в небольшие фирмы, которые зарабатывают на перекосах и дефицитах, возникших в новой экономической реальности.
Теоретически этот тренд должен вести к росту производительности. Но, очевидно, речь идет не о той производительности, которая сейчас нужна режиму. Его задача — выжать максимум из имеющихся производственных мощностей в ситуации, когда предприятиям все труднее инвестировать без господдержки (ставки слишком высоки), и одновременно ослабить давление на зарплаты, которое подпитывает конкуренция между военным и гражданскими секторами. Основной вклад в инфляцию в настоящий момент вносят повышения тарифов ЖКХ и РЖД и другие похожие разовые факторы. Но это отражение той же проблемы: из-за хронического недоинвестирования возник огромный «призрачный спрос» на электричество и тепло — ресурсы просто теряются в сетях и трубах из-за утечек и износа. В итоге потребителей все чаще заставляют платить за то, что государство годами отказывалось финансировать обновление инфраструктуры за счет заемных средств. Дальше начинается игра в «бей крота»: стоит прижать один драйвер роста цен и тут же возникает другой. Чтобы выйти из этого замкнутого круга, ставки нужно заметно снизить.
Какое отношение все это имеет к промышленным роботам? Создание роботизированных заводов должно расширить выпуск самых разных видов продукции — прежде всего, вероятно, военной. Появятся рабочие места по обслуживанию и управлению роботами и производственными линиями, и, скорее всего, они будут хорошо оплачиваемыми. Но в расчете на один завод потребность в человеческом труде снизится. Роботы не получают зарплату и не платят налоги, а высвобождающаяся рабочая сила должна найти применение в других секторах. Именно здесь автоматизация сталкивается с перекосами военной экономики. Производство вооружений с использованием роботов требует крупных капитальных вложений, но при нынешних ставках их вряд ли удастся обеспечить. Это требует выполнения одно из двух условий: либо предприятия должны получить масштабные субсидии, либо цены на их товары должны быть настолько высокими, чтобы их выпуск имело смысл финансировать за счет кредитов.
Но если роботы будут производить оружие, то потреблять его будет государство — и для гражданской экономики это не даст почти ничего. Такое производство не создаст спроса на услуги. Оно не станет источником работы для ресторанов и торговли. Не добавит сотрудников больницам или школам. В лучшем случае можно надеяться, что автоматизация снизит стоимость госзакупок. В то же время она чревата возникновением новых проблем. Мужчины, работавшие в промышленности, будут стремиться сохранить прежний уровень зарплат. Если они останутся в отрасли или будут вынуждены переучиваться, это не даст заметного прироста ВВП — если только речь не пойдет о выпуске потребительских товаров. При этом нет признаков того, что люди готовы тратить больше на продукцию, которая даже в случае автоматизации будет дороже китайской. Спрос на складские помещения, по данным сервиса «Домклик», упал на 40,5% — это говорит о том, что люди просто не могут накапливать еще больше вещей.
Представим, что все больше работников начинают требовать адекватных зарплат — в промышленности или в других секторах, — в то время как потребителям становится все труднее покупать больше товаров. Возможно, часть спроса уйдет в услуги: люди будут больше тратить на повседневные нужды, откладывая покупку жилья или автомобиля. Но тогда неизбежно усилится инфляция в услугах, а она, как правило, более «липкая» и устойчиво высокая, чем товарная. В этой ситуации чиновники будут все настойчивее давить на бизнес, требуя сохранять высокие зарплаты и инвестировать, чтобы сгладить последствия автоматизации на рынке труда. А если автоматизация внезапно снизит себестоимость какого-нибудь промежуточного продукта — например, деталей или компонентов, — то начнет разоряться малый бизнес, который зарабатывает на поставках таких товаров в обход санкций.
Главный вывод из этого мысленного эксперимента состоит в том, что прорыв в производительности почти никак не скажется на росте ВВП, если он будет сосредоточен в военной промышленности. Вместо этого возникнет набор новых трудностей. Необходимость удерживать зарплаты на высоком уровне будет разгонять инфляцию. Одновременно возрастет риск сбоев в промышленности, которая выпускает промежуточную и гражданскую продукцию. Если предложение в экономике ограничено, такие противоречия могут разрешиться без спада только одним способом — через прямое вмешательство государства: звонки сверху, регулирование цен в ручном режиме, директивное установление зарплат, наказания и национализация предприятий под предлогом их спасения.
Слово «коллапс» плохо подходит для описания будущего российской экономики. Экономика «коллапсировала» вместе с распадом СССР, но при этом бесчисленные формы обмена и хозяйственной активности продолжали существовать. Правильнее думать не в категориях обрушения, а в категориях институциональной емкости и того, как устроены экономические механизмы. Чем сильнее режим пытается «спроектировать» большой рывок в индустриальное будущее, тем активнее он вынужден вмешиваться в экономику, развитие которой сам же годами ограничивал. Островки благополучия, конечно, останутся, и общая картина не обязательно станет катастрофически мрачной. Но длительный спад потребления — проблема первого порядка. По простой причине: без него военная экономика не сможет удерживать выпуск на нынешнем уровне. И если приоритеты не изменятся, государство будет все активнее вмешиваться в экономику, разрушая потребительскую «нормальность», которую оно прежде выстраивало, чтобы деполитизировать общество.
